Она отступила — резко, будто обожглась, — и впервые за всё утро Сэт увидел на её лице не маску и не изумление, а что-то третье, незнакомое, что узнает много позже — это был голод. Голод человека, всю жизнь дравшегося против зеркал и вдруг встретившего того, кто не зеркало, который читает чужие зеркала и ломает их.

— Покажи, — потребовала она. — Плечо. Покажи, как я его роняю. Меня этому никто не говорил. Меня учили лучшие наставники клана, и никто, ни один, за пятнадцать лет…

— Они не смотрели, — сказал Сэт. — Они тебя ставили. Учили, как надо. А смотреть на тебя — на живую, не на правильную — некому было, да и им незачем. Ты своя, прочитанная заранее. — Он запнулся, испугавшись, что наговорил лишнего, как вчера у Чджа. — Вот тут. Заднее плечо. На волос вниз, перед самым разгоном. Я бы и не увидел глазами. Я не глазами увидел.

— А чем? — спросила Лисса, и спросила так серьёзно, в упор, что Сэт понял — ей правда важно, и солгать ей сейчас было бы хуже, чем проиграть.

И всё-таки он не ответил прямо, потому что прямого ответа у него не было, ведь он сам не знал, чем видит то, что видит, знал только, что оно у него с детства, что огонь и это вот зрение он всегда считал двумя своими личными уродствами, которые надо прятать, как прячут лишний палец.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Просто вижу. Куда что течёт. У тебя сила перед рывком сбегается в ноги, и я вижу, в какую раньше. Чем — не знаю. Просто вижу.

Лисса смотрела на него долго, очень долго, и серый рассвет понемногу вставал за куполом, и вода внизу из чёрной делалась оловянной.

— Ты странный, Миккон, — сказала она наконец, и впервые в её ровном голосе не было ни льда, ни снисхождения — была усталость пополам с чем-то тёплым, что она тут же спрятала. — Самый странный человек, какого я встречала. И единственный за всю мою жизнь, с кем мне не скучно драться. — Она подняла руку, останавливая то, что он мог бы сказать. — Не радуйся. Ты проиграл два касания против одного. Ты медленный, у тебя дрянной ранг, и в настоящем бою я бы тебя сложила, не вспотев. — Немного помолчав продолжила. — Но в настоящем бою ты бы прочёл меня к третьей минуте, и тогда быть медленным тебе бы уже не мешало. Вот этого я и не могу понять. И пока не пойму — буду приходить.

Они вышли из нижнего зала вместе и у воды разошлись — ей наверх, в клановое крыло, где ждали наставники, которым нельзя было знать, где она была, ему — в корпус F7, к фрикам, которым можно было знать всё.

Лисса остановилась на развилке, помедлила, будто решая что-то, и сказала, не глядя на него, глядя на оловянную воду:

— Завтра. Тот же час. И послезавтра. — Голос её снова стянулся в ровную нитку, в привычную маску, но Сэт уже знал, что под маской есть кое-что далекое от безразличия, и знание это грело сильнее, чем стоило бы. — Будешь учить меня видеть так, как видишь ты, а я тебя — успевать туда, куда ты смотришь. Может, выйдет толк. — Она наконец повернула к нему лицо, и в сером свете оно показалось ему совсем молодым, почти детским, без вечной своей собранности. — И ещё, Миккон. Никому. Узнает клан — мне конец, тебе тем более. Понял?

— Понял, — просто, но твердо сказал Сэт.

Она ушла, не прощаясь, скупым точным шагом, и тот ровный отсчёт, что он по-прежнему почти слышал в ней, не сбивался.

Сэт постоял ещё у воды, пока солнце не выбралось из-за кромки купола и не положило на Эвалу первую розовую полосу. Бок ныл, скула саднила — он собрал сегодня вдоволь касаний и проиграл вчистую, по очкам, как и обещал себе вчера. И всё-таки шёл он назад не как проигравший, внутри росло то же тёплое, неудобное, полное до краёв, что он принёс вчера от Чджа, — ощущение, что у него есть своё, не одолженное и не дарёное, и что это своё чего-то стоит и кому-то, оказывается, нужно.

В F7 его встретили так, как встречали всегда, то есть никто не сделал вида, будто рад, и оттого было ясно, что рады по-настоящему.

Токей сидел на полу их тесной комнаты, разложив вокруг себя склянки и катушки, и едва Сэт вошёл, как тот, не поднимая головы, бросил:

— Сядь. Дай посмотрю, что она тебе наставила. — И, когда Сэт сел и стянул куртку, Токей присвистнул, разглядывая россыпь наливающихся синяков по рёбрам и плечу. — Аккуратная. Били на счёт, не в кость, а под кость, где больно, но без следа назавтра. Школа. У вас, на Пути Боли, синяк через день сойдёт, а простому человеку неделю бы скулить. — Он положил ладонь Сэту под ребро, и от ладони пошло знакомое тёплое, тянущее, как тянет горячая вода озябшую кисть. Синева под кожей нехотя посветлела. — Вот так. Держать других умею, до себя руки не доходят — а до чужих рёбер всегда дотянусь.

— Не трать на меня, — сказал Сэт. — Само пройдёт.

— Само пройдёт, и Унд у тебя сам окрепнет, и ранг сам подрастёт, ага. — Токей фыркнул, не убирая ладони. — Сиди и не спорь с целителем, целителю виднее. Тоже мне, гордый нашёлся.

В углу, поджав ноги на единственном продавленном кресле, которое в F7 негласно числилось её троном, сидела Судзу с вечным своим планшетом и слушала, не поднимая глаз, — но слушала. Сэт уже научился различать в ней это деятельное, цепкое молчание, не похожее на безразличие.

— Два касания против одного, — сказала она наконец, по-прежнему глядя в планшет. — Ты сам сказал. Это поражение, чистое, по счёту. — И помедлив продолжила. — И при этом ты вернулся такой, будто выиграл. Объясни. Я не люблю, когда цифры говорят одно, а лицо другое, это значит, я чего-то не вижу, а чего не вижу, того не терплю.

— Я её прочёл, — сказал Сэт.

— Прочёл, — повторила Судзу ровно, словно пробуя слово на зуб. — Наследницу Наоке. За одно утро. То, чего её клановые наставники, по твоим словам, не разглядели за пятнадцать лет. — Она наконец подняла глаза, и взгляд у неё был холодный, ясный, неуютный, как зимнее окно. — Знаешь, что это значит, Миккон, если ты не врёшь? А ты, я уже проверила, врать не умеешь — у тебя при вранье дыхание сбивается, а сейчас ровное. Это значит, что-либо все наставники клана Наоке пятнадцать лет были слепы, что маловероятно, либо ты видишь что-то, для чего у меня пока нет переменной. И вот это, — она чуть подалась вперёд, и в холодном её голосе прорезался настоящий, живой интерес, какого Сэт у неё ещё не слышал, — это куда занятнее любого твоего синяка. Я бы хотела на это посмотреть. На то, чем ты видишь.

— Там нечего смотреть, — сказал Сэт, отводя глаза. — Я и сам не знаю, чем.

— Вот именно поэтому и хочу. — Судзу снова уткнулась в планшет, и тон её сделался прежним, сухим. — Чего не понимаю, то меня и держит. Люблю только то, что могу досчитать, а тебя досчитать пока не выходит. Неприятно, знаешь ли.

От двери донеслось нервное:

— А меня возьмёте? Ну, посмотреть. Я тихо. — Это был Лук, нескладный, вечно будто извиняющийся за то, что занимает место в пространстве. Он мялся на пороге с миской каши, прибившийся к их столу с самого первого дня по той простой причине, по какой к огню жмутся озябшие. — Я просто… ну, вы тут все умные, а я рядом постою. От меня в F7 всё равно толку с гулькин нос.

— Стой, — разрешил Токей, не оборачиваясь. — В F7 толк меряют не Ундом. Тут все, кто не вписался. И горды этим, ага. — Он хлопнул Сэта по здоровому плечу. — Готово. Завтра опять к ней пойдёшь?

Сэт кивнул, и в груди опять шевельнулось то же, чему он не доверял до конца. Он не сказал друзьям главного — что Лисса взяла с него слово молчать, что узнай клан, и обоим конец, не сказал и сам себе не до конца признался, отчего так тянет назад, к серому кругу у воды, к холодному лицу, на котором он впервые в жизни увидел, как трещит маска. Он просто кивнул и стал натягивать куртку.

И тут под потолком ожил ровный, безличный голос Эйро, распорядительного ИИ Академии, тот, что одинаково буднично объявлял и обед, и тревогу:

«Вниманию послушников всех Путей. Через десять дней начинается сезон сквозных испытаний. Каждому надлежит пройти проверку не только по своему Пути, но и по четырём чужим. Явка обязательна. Уклонившиеся теряют кю».