«Скорость обгоняет тело, но не взгляд: взгляд стоит на месте — и потому видит всё».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли»

Показательные бои в Академии затевали раз в сезон и затевали с размахом, потому что сводилось всё, если отбросить громкие слова про «живую традицию воинского духа», к одному: кланам нужна была сцена, чтобы покрасоваться друг перед другом. Наследники выходили на тренировочную арену, кураторы Путей сидели на возвышении и делали пометки, а матчи между домами оговаривались заранее, тихо, по-родственному, чтобы никто из своих ненароком не оскандалился перед чужими.

Фрикам из F7 на этом празднике крови отводилась роль зрителей с галёрки — приглашённых формально, терпимых фактически. Их Пути не годились для красивых показательных матчей, ну кому интересно глядеть, как помощник латает чужие ссадины или как разумник на три хода вперёд просчитывает скучную, заведомо верную победу. Сэт устроился среди своих, у самого края верхнего яруса, откуда вся арена лежала перед ним как на ладони.

А внизу всё было устроено ради красоты. Песок — белый и тонкий, привозной, не чета той сероватой жиже, по которой Сэт мальчишкой ползал в детдомовском дворе, над ним дрожала, переливаясь, дополненная реальность, дорисовывая то трибуны древнего Колизея, то звёздную бездну, смотря какой антураж заказывали к очередному матчу. Пахло разогретым пласталем и дорогими чужими благовониями, что наплывали волнами из первых рядов.

Сэт впитывал всё это жадно и сам себя за жадность презирал. Быть на виду он терпеть не мог, а при этом полжизни втайне мечтал однажды очутиться там, внизу, на белом песке, и не зрителем, мечта была стыдная, невозможная, и он держал её под замком даже от самого себя, доставал разве что глухими ночами, когда никто не видел, как достают из тайника что-то краденое. Смотрел он на бои иначе, чем все, толпу завораживал блеск, а Сэт давно приучился искать в этом блеске прорехи и за три года перед экраном неплохо наловчился.

— Вон тот, в зелёном, сейчас сольёт, — вполголоса сказал он Токею, кивнув на арену.

— С чего бы? Он же из Вэлроев, их с пяти лет натаскивают.

— Левую ногу бережёт. Старая травма, видишь, как переносит вес. Противник пока не заметил, но заметит.

Токей хмыкнул, а через полминуты Вэлрой действительно поскользнулся на развороте, припал на ту самую левую, и соперник тут же снёс его одним длинным выпадом. Трибуны загудели, а Токей покосился на Сэта с выражением, которого Сэт не умел толковать, — без насмешки и без зависти, что-то потеплее и попроще.

— Жуткое у тебя зрение, приятель. Ты смотришь матч, а будто читаешь, чем он кончится.

Сэт пожал плечами и ничего не ответил. Он и сам не знал, откуда это в нём, знал только, что чужие ошибки видны ему так же ясно, как трещина на потолке детдомовской спальни, в которой он засыпал восемнадцать лет подряд.

Внизу тем временем на песок вышел Кант Съенто-Пачин, и Сэт невольно подобрался. Дрался Кант грязно — рисовался на публику, добивал уже осевшего противника на пару мгновений дольше, чем требовалось, и ловил при этом одобрительный гул родни из первых рядов. Соперник ему достался заведомо слабый, Кант это прекрасно знал и пользовался этим со вкусом. Силовики вроде Канта, подумал Сэт, оттого и любят добивать, что им важна не победа сама по себе, а чтобы все видели, как они побеждают. Кэйн Безмолвный, единственный Рыцарь Боли, чьи записи Сэт пересматривал ночами, не добивал никогда — ему попросту нечего и некому было доказывать.

— Красавчик, — процедил рядом кто-то из фриков, глядя, как Кант раскланивается. — Дождётся он своего однажды.

— Дождётся, да не от нас, — отозвался Токей беззлобно. — Нам бы доучиться да живыми отсюда выйти.

Бои шли своим чередом, предсказуемые, как церемония, пока распорядитель не объявил следующее имя, и по трибунам прокатился шорох уважения.

— Лисса Наоке.

На песок вышла та самая девушка, которую Сэт мельком приметил ещё на сборе курса. Двигалась она и теперь так же — скупо, без единого лишнего жеста, словно заранее знала цену каждому движению и тратить лишнее не собиралась. Стремительность в чистом виде, ещё не выпущенная на волю. Клан Наоке выставил ей в пару крепкого, заранее одобренного послушника из союзного дома — будет красивый, ровный, прибыльный для репутации бой, в котором наследница покажет породу и никого не унизит сверх меры.

— Наоке, — с явным уважением выдохнул Токей. — Старая кровь, чистая Стремительность, в долине у них целый замок и своя школа. Её, говорят, с трёх лет гоняли лучшие мастера. Будущая звезда арены, если клан позволит. А клан позволяет ровно то, что ему выгодно.

Показательные бои — выступления на публику. Расписаны обычно полностью, известно заранее кто должен победить, кто проиграть, а порой и как проиграть. Конечно, с максимальной выгодой клану и репутации нужных им послушников, в чей имидж решено вкладываться. Скорее всего именно эта предопределённость и подтолкнула послушницу к тому, чего не ждал никто из присутствующих.

Сэт начал читать её, интуитивно, своим особенным чутьём, как только она вышла в центр арены. Поэтому, мимо его внимательных глаз не прошло, как по лицу Лиссы прошла тень раздражения вперемежку с чем-то неопределимым, с чем он ещё не сталкивался. Она едва качнула головой, кинув презрительный взгляд на заранее подготовленного соперника и приняла решение отказаться участвовать в этом фарсе. Кажется, она почувствовала, что зал не так уж безнадёжен, и как минимум один человек смотрит на неё не как на витрину, которой сейчас полюбуется, а как на возможного соперника. Оценивая каждое её движение.

Тут их взгляды встретились на миг и он всё понял, похолодев от этого осознания.

— Сегодня я выбираю другого соперника, — сказала Лисса, арена мгновенно замерла в шокирующем осознании, её чёткий голос разнёсся до рядов зрителей. — Вон того. Послушника Боли. Сэта Миккона.

Что тут началось! Наставник Наоке привстал с возвышения, лицо его пошло красными пятнами, кто-то из клановых внизу засмеялся, решив, что это шутка, но смех быстро увял, потому что Лисса не шутила, наследницы Наоке вообще не шутили на людях. Показательный вызов нельзя было отклонить, не уронив себя, традиция, древняя и жёсткая, как все традиции здесь, но и принять его означало для дома Наоке позор — их кровь снизошла до драки с приютским, с пятым кю из ниоткуда.

На возвышении кураторов прошло движение. Сэт, как ни был оглушён, успел заметить главное: куратор Окабэ Киичи, тот самый, что неделю назад вытащил его сюда одним росчерком пера, чуть подался вперёд и замер — в точности так, как замирает рыболов, у которого впервые за долгий пустой день дрогнул поплавок. Остальные кураторы переглядывались, не понимая, вмешиваться им или нет. А Лисса ждала на песке, спокойная, будто только что не подожгла собственному дому неделю склок, и от этого её спокойствия отказать ей делалось ещё труднее.

А Сэт сидел и чувствовал, как привычная стена незаметности, которую он выкладывал вокруг себя по кирпичику всю жизнь, осыпается во второй раз за неделю — теперь уже на глазах у всей Академии и кураторов в придачу.

— Иди, — тихо сказал Токей. — Отказаться нельзя, тебя со свету сживут. Но и убивать она тебя не станет, не при кураторах. Иди.

Ноги несли Сэта вниз сами, помимо воли, по ступеням, мимо ухмыляющихся клановых, мимо Канта Съенто-Пачина, который сложил губы трубочкой и беззвучно протянул «при-ютский», мимо застывших кураторов. Метаката-площадка приняла его, воздух дрогнул, выстроилась полупрозрачная дополненная реальность, обозначая границы боя, точки контакта, незримые системы, что не дадут зайти за грань увечья. И тут, у самой кромки, его догнал Токей.

— Стой, секунду. — Он перехватил Сэта за предплечье, крепко, и зажмурился. — Просто стой и не дёргайся.

Сэт хотел спросить, что он задумал, но не успел. По руке, от чужой ладони, хлынуло тепло — не его, чужое, странно щедрое, — растеклось вверх, к плечу, к груди, и дальше по всему телу, заполняя выжженные, полупустые Унды живой силой, какой у него отродясь не водилось.