Она помогла ему встать, и они какое-то время сидели рядом на краю серого круга, плечом к плечу, и Лисса не убирала руки с его плеча, и Сэт не отстранялся, хотя обоим полагалось бы — ей по крови, ему по робости. Вода внизу шла розовым. Светало.

— Я тебе вот чего не говорила, — произнесла она наконец, глядя на воду, а не на него. — Дома мне нашли жениха. Давно. Из старшей ветви, для очков клана. Я его видела дважды — хороший, скучный. Меня не спросили — наследниц никогда не спрашивают, наследницами расплачиваются. — Она усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — И вот я каждое утро бегаю сюда, к воде, к приютскому с проклятого Пути, у которого ни кю, ни имени, ни гроша, и дерусь с ним до крови, и не понимаю, что мне за это будет. — Она наконец повернула к нему лицо, и оно было совсем близко, без маски, молодое и упрямое. — Только я больше не хочу, чтоб за меня выбирали. Поняла это здесь, на твоём дряхлом круге. Так что пугай меня сколько хочешь, Миккон. Я уже выбрала.

Сэт не знал, что сказать, — слов на такое у него не водилось, в детдоме им не учили. Он сделал единственное, что умел — посмотрел на неё тем, что видело течение, на её сбитое испуганное сердце, — и увидел, что под холодной собранной Лиссой, под наследницей Наоке, под метрономом сидит такая же одинокая, всю жизнь не выбиравшая за себя душа, как и он сам. И от этого знания у него перехватило горло сильнее, чем от любой боли.

— Я тоже, — сказал он. Глупо, невпопад, но это было всё, что у него нашлось. — Выбрал. Тебя. Хоть и не умею выбирать.

Лисса фыркнула — сквозь что-то подозрительно блестящее в глазах — и пихнула его в плечо, по-мальчишески, разрушая миг, пока он не стал невыносимым.

— Кровь утри, выбиральщик, — буркнула она. — На аттестацию явишься с разбитым носом — кураторы решат, тебя уже кто-то отделал, и будут правы, между прочим.

В F7 Токей, едва глянув на него, выронил тарелку.

— Сядь, — сказал он, и голос у него был чужой. — Сэт. Сядь и не двигайся. — Он обхватил ладонями его виски, и Сэт ощутил знакомое тёплое, тянущее, только теперь Токей не латал — он смотрел, своим даром, тем, чем помощник видит чужую силу изнутри. — Что ты сделал. Что ты с собой сделал. У тебя Унд… — Он осёкся, отнял руки, и лицо у него было белое, как тогда, после буста на показательных. — У тебя был дрянной пятый кю, тоньше нитки, я тебя месяц латаю, я знаю твоё течение наизусть. А сейчас у тебя там… — Он сглотнул. — Сейчас у тебя там не пятый кю, приятель. И не четвёртый. Я даже не знаю, что это, но ты за одно утро прошёл то, на что у людей уходят годы, и прошёл не плавно, как положено, ступень за ступенью, а рывком, наотмашь, будто кто-то отпер в тебе все двери разом. — Он помолчал. — Так не растут, Сэт. Так не бывает. Это либо чудо, либо беда, а я на Пути Помощи давно усвоил — чудес не бывает, бывает только цена, которую пока не выставили.

— А болеть будет? — встрял Лук, бледный, переводя круглые глаза с Токея на Сэта. — Ну, за то, что разом. Я слыхал, кто рвёт ступени без очереди, у того Унды трещат, и потом всю жизнь… — Он осёкся под взглядом Токея.

— Не каркай, — оборвал Токей, но беспокойство в его голосе было то же, что у Лука. — Унды у него целы, я смотрел, и в том вся жуть, что целы, будто их кто загодя расширил под эту силу, заранее, и она пришла в готовое русло, а не проломила себе дорогу. — Он покачал головой. — Под чужой потолок русло не роют наперёд, своё тело так не готовят. Кто-то готовил.

Он не договорил — кто, не потому, что не хотел, а потому, что не знал, и оттого, видно, и было ему так не по себе.

Судзу, до того молчавшая в углу, отложила планшет, что делала лишь в крайних случаях.

— Опиши, — потребовала она. — Точно. Что ты чувствовал, когда оно открылось. Я не могу сосчитать то, чего ты мне не назовёшь.

И Сэт описал — как умел, спотыкаясь, заходя с середины — про то, как устал до пустоты, как перестал думать, как раскрылось зрение, как он пошёл в клинок, в слепое пятно, как отворилась дверь под грудиной и хлынула сила, и как пришло это спокойное, страшное чувство, что он не учится, а вспоминает.

Судзу слушала, не перебивая, и лицо у неё делалось всё более застывшим — более застывшим, чем какое Сэт видел у Юки, лицом человека, чьи уравнения перестали сходиться.

— Это нерационально, — сказала она наконец, тихо, и впервые на памяти Сэта в ровном её голосе была не насмешка над непонятным, а что-то очень похожее на страх. — Развитие — это ведь накопление — капля за каплей, ступень за ступенью, у этого есть скорость и предел, и я могу это сосчитать. А ты описываешь не накопление. Ты описываешь… — она подбирала слово, и слово давалось ей трудно, — узнавание. Будто оно в тебе уже было, всё, целиком, и ты не нарастил его, а вспомнил. — Она посмотрела на него своими холодными ясными глазами, и в них стояло смятение. — У меня нет для этого переменной, Миккон. Совсем нет. И знаешь, что хуже всего? Я начинаю подозревать, что её нет не потому, что я плохо считала, а потому, что мир устроен не так, как я думала. А вот этого, — голос её дрогнул, — этого я боюсь больше всего на свете. Так. Не. Бывает.

В комнате стало очень тихо, за стеной капала старая труба. Юки, сидевшая с краю, как всегда, подняла застывшее лицо и сказала — тихо, ни к кому:

— У нас на резервации говорили — кто вспоминает чужое, тот несёт чужое. — Она помолчала. — Старик так про меня говорил. Что я недопроявлена, потому что во мне есть место для чего-то ещё, и оно ждёт. — Тёмные глаза её остановились на Сэте. — Может, в тебе оно уже не ждёт. Может, в тебе оно уже начало проявляться?

Никто не нашёлся, что ответить.

Ночью перед аттестацией Сэт снова не спал.

Он лежал на узкой койке, слушал, как ровно дышит Токей, как далеко внизу переливается Эвала, и прислушивался к себе — к той отворённой двери, к новой, чужой и одновременно своей силе, что теперь текла по нему плотно и глубоко, наполняя каналы, которых вчера ещё не было. Сильнее в том смысле, в каком сильны клановые, он себя не чувствовал — он чувствовал себя наполненнее. Будто всю жизнь был пустым сосудом, который берёг себя оттого, что в нём нечему было разбиться, а теперь в него начали наливать, и сосуд этот, оказывается, был куда глубже, чем сам думал.

И ещё он думал о словах Юки — кто вспоминает чужое, тот несёт чужое. О том страшном спокойном чувстве на сером круге, что он повторяет давно заученное другим, до него, за него. О том, что Чджа видел на спрятанной записи лицо человека, который не сражается, а вспоминает. О первом огне, про которого «написали книгу», и о себе — втором за сто лет. О том, что всё это, может быть, не россыпь случайных уродств, а одно, целое, имеющее исток и имя, которого он пока не знает.

Он поднял руку в темноте и посмотрел на неё — тем, что видело течение, — и увидел силу под кожей, как видел всегда. Но теперь, после случившегося на круге, он видел глубже — не только то, как сила бежит по Ундам, но и то, откуда она течёт, — и там, в глубине, под током собственной силы, чудилось ему что-то ещё, тёмное и спокойное, лежащее на самом дне, как лежит спящий, чьё дыхание едва различимо. Оно не шевелилось — оно ждало. И Сэт, впервые не отогнав эту мысль, лежал и смотрел на него, на это спящее в себе, и думал- кто ты? Откуда ты во мне? И давно ли ждёшь, когда я наконец повернусь и посмотрю?

Ответа не было, спящий не проснулся. Но, засыпая, перед самой аттестацией, Сэт впервые в жизни не загнал вопрос обратно вниз, в темноту, как загонял огонь или другие непонятности, он оставил его при себе, открытым, незакрытым, и от этого было одновременно страшнее и легче, чем когда-либо.

А где-то на самом дне, под спящим, под огнём, под отворённой дверью, едва-едва, на грани, шевельнулось что-то древнее, терпеливое — как шевелится во сне тот, к кому наконец, через бездну долгих лет, обернулись и позвали по имени.

«Отними у человека глаза — и узнаешь, вправду ли он видел».