В четырнадцать ноль-ноль я сидела в беседке, окруженной цветущими розами. В воздухе пахло медом и предчувствием грозы. На столе стоял сервиз из тончайшего фарфора — подарок императора, который я решила использовать без малейшего трепета. Если мы собираемся строить новую реальность, то делать это нужно красиво.

Аларик появился вовремя. Пунктуальность была вшита в его код. Он действительно сменил мундир на простой темно-синий камзол, и — о чудо! — на его поясе не было меча. Но его походка... Он шел так, будто ожидал засады за каждым кустом роз.

— Объект на позиции, — прошептала я себе под нос.

Леон сидел рядом со мной, вцепившись в папку с рисунками. Когда тень Аларика накрыла стол, мальчик заметно втянул голову в плечи.

— Добрый день, — голос Аларика был слишком громким для тихой беседки. Он прокашлялся и попробовал тише: — Добрый день, Леон. Сера... Елена.

— Присаживайтесь, ваша светлость, — я указала на стул напротив сына. — У нас сегодня по плану ознакомление с творческими достижениями младшего поколения.

Наступила тишина. Та самая «мертвая зона», когда сервер зависает, не зная, какой файл запустить следующим. Аларик смотрел на чашку с чаем, словно видел ее впервые. Леон смотрел на свои ботинки.

— Леон, — мягко подтолкнула я. — Покажи папе, что ты нарисовал вчера вечером.

Мальчик медленно вытащил лист. Это был рисунок углем и мелом: огромный черный замок, а перед ним три фигуры, держащиеся за руки. Одна — массивная, в доспехах, другая — поменьше, в платье, и крошечная фигурка между ними.

Аларик взял листок. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, выглядели невероятно неуклюжими, удерживая тонкую бумагу. Он долго всматривался в рисунок. Я видела, как на его шее бьется жилка.

— Почему у меня... нет лица? — наконец спросил он. Его голос дрогнул.

Леон замер, испуганно глядя на отца. Я уже приготовилась вмешаться, но мальчик вдруг ответил:

— Потому что ты всегда в шлеме, папа. Даже когда ты его снимаешь, твоё лицо... оно как шлем. Оно не двигается.

Это был удар под дых. Прямое попадание в системное ядро. Аларик медленно опустил рисунок на стол. В его глазах отразилась такая острая, невыносимая боль, что у меня перехватило дыхание. Это не была холодность. Это была самоизоляция. Человек запер себя внутри своего «шлема», чтобы не сойти с ума от того, что он видел на войне.

— Леон, иди принеси тот рисунок с драконами, который ты спрятал в комнате, — быстро сказала я, понимая, что нам с Алариком нужен приватный канал связи.

Как только мальчик убежал, Аларик закрыл лицо руками. Его магия — обычно колючая — вдруг стала вязкой и тяжелой, резонируя с моим «дегтем».

— Он прав, — проглушил он сквозь ладони. — Я превратился в функциональный объект. Я забыл, как быть... живым. Елена, когда я смотрю на него, я вижу всё то, что я должен был защитить, но не смог. Всех тех детей, которых я видел в сожженных деревнях на границе... Каждый раз, когда я хочу его обнять, мне кажется, что мои руки всё еще в крови и гари.

Я почувствовала, как внутри меня что-то надломилось. Мой профессиональный цинизм, моя «техническая поддержка» — всё это дало сбой. Я увидела не «Объект А», а мужчину, который пронес через ад свою душу и теперь не знал, что с ней делать.

Я протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Мой «деготь» — эта темная, липкая магия — потекла к нему, но не как яд, а как связующее вещество. Она заполнила трещины в его ауре, согревая холодный обсидиан его сердца.

— Аларик, посмотрите на меня, — попросила я.

Он поднял голову. В его серых глазах, обычно напоминающих сталь, сейчас была прозрачная чистота раннего утра.

— Ваша вина — это системный шум. Он мешает вам видеть реальность. Леон не видит крови на ваших руках. Он видит стену, через которую не может пробиться. Чтобы он перестал вас бояться, вы должны стать уязвимым. Покажите ему, что вам тоже бывает страшно. Что вам тоже... одиноко.

— Герцог Рид не может быть уязвимым, — автоматически выдал он старую догму.

— К черту герцога. Будьте отцом.

В этот момент вернулся Леон. Он нес рисунок, но остановился в паре шагов, глядя на наши сцепленные руки. На его лице отразилось такое изумление, будто он увидел, как солнце и луна сошлись на небе.

Аларик не отдернул руку. Напротив, он сжал мои пальцы чуть крепче, прежде чем отпустить.

— Иди сюда, сын, — сказал он. И это не был приказ. Это была просьба. — Покажи мне своих драконов. Я... я когда-то видел одного на Севере. Он был не такой красивый, как на твоем рисунке, но он умел выдыхать синее пламя.

Глаза Леона расширились.

— Настоящего? Синее?

— Да. Если хочешь, я расскажу тебе, как мы с отрядом обходили его логово. Но только если ты пообещаешь, что не будешь пытаться это повторить, когда вырастешь.

Следующие полчаса были самыми тихими и, пожалуй, самыми важными в истории дома Рид. Аларик рассказывал — скупо, короткими фразами, но с невероятным вниманием к деталям — о суровых красотах Севера. Он говорил о ледяных пещерах, о северном сиянии, которое похоже на разлитую в небе магию, о верных конях, которые могут согреть своим дыханием в самую лютую стужу.

Леон слушал, придвигаясь всё ближе и ближе, пока не оказался на коленях у отца. Аларик сначала напрягся, его тело стало жестким, как гранитная плита, но затем... медленно, почти неуверенно, он положил руку на спину мальчика.

Я сидела, потягивая уже остывший чай, и чувствовала, как внутри меня расцветает нечто опасное. Мой внутренний протокол «непредвзятости» был взломан. Я поймала себя на мысли, что любуюсь им. Тем, как смягчаются морщинки у его глаз, когда он слышит смех сына. Тем, как осторожно он касается волос ребенка.

Этот угрюмый, изломанный войной человек обладал невероятным внутренним достоинством. Он не пытался казаться лучше, чем он есть. Он просто учился. Учился любви, как ученик начальных классов учится писать первые буквы. И это было... красиво.

«Внимание, Елена Петровна, — подал голос мой внутренний голос. — Уровень эмпатии превышен. Риск возникновения романтической привязанности составляет восемьдесят пять процентов. Рекомендуется экстренная перезагрузка».

«Отказать», — мысленно ответила я.

Когда солнце начало клониться к закату, Леон, разомлевший от чая и рассказов, уснул прямо на руках у Аларика. Герцог сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий момент.

— Его нужно отнести в спальню, — шепнула я.

Аларик кивнул. Он поднялся, бережно прижимая мальчика к груди. Я последовала за ними в дом. В коридорах особняка было тихо, только шаги Аларика — на удивление мягкие для такого крупного мужчины — отдавались от каменных стен.

Когда мы уложили Леона и Грета закрыла за нами дверь детской, мы остались одни в полумраке коридора.

— Вы справились, Аларик, — сказала я, чувствуя, как усталость накатывает тяжелой волной. — Протокол «Первый контакт» прошел успешно. Уровень доверия объекта повышен на сорок пунктов.

Аларик не ответил. Он подошел ближе, и я оказалась прижата к стене. От него пахло хвоей, дорогим табаком и чем-то еще — чистой, мощной мужской энергией, которая заставляла мой «деготь» внутри бурлить от восторга.

— Вы удивительная женщина, Елена, — его голос был тихим шепотом, который пробирал до костей. — Я не знаю, откуда вы взялись в теле моей жены, и я не знаю, какие еще «протоколы» у вас в запасе. Но сегодня... сегодня я впервые за долгое время почувствовал себя не солдатом. А человеком.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были теплыми. Это было так просто и в то же время так интимно, что я на мгновение забыла, как дышать.

— Я просто делаю свою работу, — выдохнула я, хотя мой пульс выдавал меня с головой.

— Нет, — он покачал головой. — То, что вы делаете, не работа. Это магия посильнее моей. Вы восстанавливаете то, что было разрушено. Вы исцеляете нас.

Он медленно наклонился. Мой внутренний аналитик истошно орал о нарушении всех должностных инструкций, но я просто закрыла глаза. Его губы едва коснулись моих — это был не поцелуй, а скорее обещание, глубокое и серьезное, как клятва на крови.