Удивительно, но при слове «бывший» я не почувствовала боли.

Только сухую усталость.

— Где?

— В приемной. И, если честно, я бы ему уже вызвала охрану.

Я встала медленно.

Спокойно.

Кирилл стоял у окна.

Осунувшийся. Дерганый. Уже не гладкий, не уверенный в себе, не тот красивый мужчина, которого когда-то так легко было спутать с надежностью. Сейчас в нем было слишком много рваных движений, злости и той тяжелой энергетики человека, у которого отобрали зеркало, в котором он себе нравился.

Он обернулся, увидел меня — и на секунду в его лице мелькнуло что-то очень похожее на потерянность.

Наверное, он ожидал увидеть прежнюю меня.

Ту, которая хотя бы дрогнет.

Не случилось.

— Что тебе нужно? — спросила я.

— Поговорить.

— Нет.

— Полина, хватит.

— Нет, Кирилл. Хватит — это было раньше. Сейчас уже поздно.

Он шагнул ко мне.

Нина Петровна сразу выпрямилась, как боец на старте.

— Ты думаешь, победила? — тихо сказал он. — Думаешь, если спишь с Воронцовым, то мир принадлежит тебе?

Я почувствовала, как в приемной изменился воздух.

О, вот и он.

Последний инструмент.

Попытка сделать мне грязно.

Стыдно.

Больно.

Но он опоздал.

— Во-первых, — сказала я спокойно, — моя личная жизнь больше не имеет к тебе отношения. Во-вторых, ты сейчас находишься в моем офисе и разговариваешь со мной в присутствии сотрудников. Еще одно слово в подобном тоне — и тебя выведут.

— Выведут? — он нервно усмехнулся. — Кто? Твои девочки с профитролями?

Я смотрела на него и не узнавалась сама себе.

Раньше после такой фразы меня бы ошпарило обидой.

Сейчас я видела перед собой только жалкого человека, который пытается унизить то, до чего уже не может дотянуться.

— Нина Петровна, — сказала я, не отрывая от него взгляда, — вызовите охрану.

Кирилл дернулся.

— Серьезно?

— Более чем.

— Ты стала жестокой.

Я чуть склонила голову.

— Нет. Просто перестала быть удобной.

Он смотрел на меня еще секунду, потом усмехнулся — зло, почти бессильно — и сказал:

— Ты еще поймешь, что такие, как Воронцов, не выбирают женщин навсегда.

Я подошла ближе.

Совсем близко.

Так, чтобы он впервые за все годы увидел не жену, не привычку, не фоновую поддержку.

Женщину, которая больше ему не принадлежит.

— А такие, как ты, — тихо ответила я, — никогда не понимают, что любовь и выбор — это не одноразовая милость, а ежедневное качество характера. Именно поэтому ты остался один.

И в этот момент пришел охранник.

Кирилл еще раз посмотрел на меня — с ненавистью, со страхом, с остатками уязвленного мужского самолюбия — и вышел, не сказав ни слова.

Когда дверь за ним закрылась, я вдруг поняла, что не дрожу.

Вообще.

Нина Петровна осторожно спросила:

— Вы как?

Я посмотрела на нее и неожиданно улыбнулась.

— Свободна, Нина Петровна. Абсолютно свободна.

---

Глава 47

Глава 47

Вечером я рассказала обо всем Марку.

Он выслушал молча, не перебивая.

Только в одном месте — на фразе Кирилла про «спишь с Воронцовым» — у него чуть заметно напряглась челюсть.

— Я знал, что он попытается опуститься до этого, — сказал он.

— И меня это даже не задело.

— Зато меня — да.

Я посмотрела на него внимательнее.

В его злости не было обиды за себя.

Только холодная мужская ярость от того, что кто-то посмел говорить так со мной.

И эта ярость почему-то делала меня невероятно счастливой.

Не потому что женщинам нравится, когда мужчины злятся.

А потому что рядом с тобой наконец оказался тот, кто считает унижение тебя недопустимым.

— Не надо ничего делать, — сказала я тихо. — Я справилась.

Он подошел ближе.

— Я вижу.

— Тогда почему у тебя такое лицо, будто ты собираешься сжечь его фирму, которой уже нет?

Уголок его губ дрогнул.

— Потому что я плохо переношу хамство в адрес своей женщины.

Мое сердце остановилось.

Потом ударило снова — так сильно, что стало больно.

Своей женщины.

Он сказал это спокойно.

Без паузы на эффект.

Без демонстрации.

Как факт.

И в этот момент все, что между нами росло эти месяцы, вдруг обрело очень ясную форму.

Я медленно подошла к нему.

Взяла его за лацканы пиджака.

Подняла лицо.

— Повтори.

Он смотрел на меня так, будто прекрасно понимал, что делает.

— Моей женщины, — сказал он тише.

И я поцеловала его — жадно, без всякой осторожности, с благодарностью, с любовью, с той женской готовностью отдать нежность мужчине, рядом с которым наконец можно перестать экономить сердце.

Потом мы долго сидели у меня на кухне, почти в темноте, и говорили о будущем.

Не в общем.

Не расплывчато.

Не так, как это делают люди, боящиеся спугнуть друг друга словами.

По-настоящему.

О том, хочу ли я когда-нибудь детей.

О том, смогла бы я жить за городом или слишком городская.

О том, что я не готова отказываться от своего дела ни при каких обстоятельствах.

О том, что он и не собирается это просить.

— Я не хочу, чтобы ты растворялась во мне, — сказал Марк. — Я хочу, чтобы рядом со мной тебе было еще шире, чем без меня.

Я слушала его и чувствовала, как внутри что-то, столько лет сжатое, наконец учится раскрываться без страха.

Потому что это и есть любовь, наверное.

Не «будь удобной».

Не «докажи».

Не «потерпи».

А вот это простое:

будь собой, и я останусь.

---

Глава 48

Глава 48

Лето пришло незаметно.

Жизнь, которая столько месяцев держалась на адреналине, судах, тайнах и боли, вдруг начала раскладываться на простые, почти роскошные вещи:

утренний кофе с Марком,

поздние поездки по городу,

новые заказы,

смешные споры с Таей,

звонки от родителей, в голосах которых наконец исчезла тревога.

Да, кстати, родители.

Я долго тянула с тем, чтобы познакомить Марка с ними не как с «знакомым», не как с «человеком, который помог», а как с мужчиной, который теперь в моей жизни не случайно.

Боялась не осуждения.

Скорее того, что произнесенное вслух сделает все слишком реальным.

Но реальнее уже некуда было.

Мы поехали к ним в субботу.

За город.

В тот самый дом, где мама накрывала стол, будто в семье всегда ожидается королева Англии, а папа по-прежнему любил делать вид, что суров, хотя на самом деле был самым добрым мужчиной из всех, кого я знала.

Я нервничала страшно.

Почти как девочка.

— Ты сейчас смешная, — сказал Марк, когда мы остановились у ворот.

— Спасибо огромное.

— Нет, правда. Очень красивая и очень смешная.

— Я не хочу, чтобы папа тебя невзлюбил.

— А мама?

— Мама страшнее. Она может полюбить молча и потом точно так же молча сделать выводы на всю жизнь.

Он усмехнулся и взял меня за руку.

— Прорвемся.

И, что удивительно, мы действительно прорвались.

Папа посмотрел на Марка внимательно, крепко пожал руку и за столом почти не задавал лишних вопросов. Но я видела: наблюдает.

Сравнивает.

Слышит не только слова.

Мама была мягче, но тоньше. Она слушала, как Марк говорит, как обращается ко мне, как благодарит за чай, как пододвигает мне блюдо с пирогом прежде, чем взять себе.

Позже, когда мы с ней на пару минут остались на кухне, она тихо сказала:

— Он тебя бережет.

Я замерла.

Потому что из всех слов на свете именно эти были самыми важными.

— Да, — ответила я. — Бережет.

Мама кивнула и чуть сжала мою руку.

— Тогда не бойся быть счастливой дольше, чем привыкла.

Я едва не расплакалась прямо там, между пирогом с абрикосами и чайником с мятой.