Я не помню, кто первым сделал шаг ближе.

Наверное, мы оба.

Поцелуй стал длиннее.

Горячее.

Неотвратимее.

Его ладонь легла мне на талию, потом медленно скользнула выше по спине, и от этого движения у меня внутри все сжалось — не от страха, а от слишком острого ощущения: вот так, наверное, и выглядит желание, если в нем нет ни давления, ни игры, ни необходимости доказывать что-либо.

Только выбор.

Только мужчина, который хочет тебя именно тебя.

И женщина, которая больше не боится хотеть в ответ.

Когда мы оторвались друг от друга, я дышала так, будто только что бежала.

Марк уперся лбом в мой висок и тихо выдохнул:

— Полина…

— М?

— Если вы сейчас скажете «стоп», я остановлюсь.

Я закрыла глаза.

Эта его способность останавливаться там, где другой уже счел бы все решенным, действовала на меня сильнее любой настойчивости.

— А если не скажу?

Он чуть отстранился, чтобы видеть мое лицо.

— Тогда я останусь.

Я смотрела в его глаза — темные от желания, но по-прежнему собранные, контролирующие себя, меня, пространство между нами.

И вдруг с удивительной ясностью поняла, что впервые в жизни не боюсь этого выбора.

Вообще.

— Останься, — сказала я.

У него едва заметно дрогнули губы.

А потом он снова поцеловал меня — уже так, будто мы оба знали, что назад дороги нет.

И, странное дело, именно это не пугало.

Это было правильно.

Мы не бросались в постель как люди, которым нужно срочно доказать себе, что они живы.

Все было иначе.

Медленнее.

Точнее.

Нежнее и страшнее одновременно — потому что слишком много значило.

Я чувствовала каждое его прикосновение так остро, словно кожа за эти месяцы заново научилась помнить хорошее.

И когда позже, уже в темноте моей спальни, я лежала у него на плече и слушала, как ровно бьется его сердце, меня вдруг накрыла совершенно неожиданная мысль:

вот оно.

Не страсть после боли.

Не побег.

Не утешение.

Дом.

Только не в стенах, не в ремонте, не в ключах от квартиры.

В человеке.

Я повернула голову и тихо сказала:

— Марк.

— Да?

— Спасибо, что не торопили меня.

Он провел рукой по моим волосам.

— Я бы ждал столько, сколько нужно.

И я ему поверила.

Сразу.

Без внутреннего спора.

Без оговорок.

Потому что после всего пережитого именно эта фраза звучала для меня как самое настоящее признание в любви.

Глава 41

Глава 41

Утро после первой ночи с Марком было тихим.

Не неловким.

Не смущенным.

Не похожим на те сцены, где женщина просыпается и сразу начинает гадать, не стала ли она ошибкой.

Я проснулась раньше него и лежала, глядя в полумрак спальни, на складку простыни, на его руку поверх одеяла, на лицо человека, который даже во сне выглядел так, будто мир не имеет права распадаться слишком громко рядом с ним.

Странно, но мне не было страшно.

Совсем.

Я столько недель жила в состоянии внутренней мобилизации, что ожидала: вот сейчас, утром, включится тревога. Неловкость. Сомнения. Стыд за то, что слишком быстро, слишком сильно, слишком после.

Ничего этого не было.

Было другое.

Спокойствие женщины, которая впервые в жизни проснулась рядом с мужчиной и не почувствовала, что должна немедленно стать удобной. Не надо было угадывать его настроение. Вспоминать, не сказала ли лишнего. Прикидывать, не слишком ли она живая, громкая, теплая, настоящая.

Можно было просто лежать.

Дышать.

Быть.

Я осторожно повернулась на бок, и в эту секунду Марк открыл глаза.

Не вздрогнул.

Не растерялся.

Не изобразил сонную небрежность.

Просто посмотрел на меня тем самым прямым взглядом, от которого мне всегда хотелось держать спину ровнее и одновременно прижаться ближе.

— Доброе утро, — сказал он хрипловатым после сна голосом.

— Доброе.

Уголок его губ чуть дрогнул.

— Вы очень серьезно на меня смотрели.

— Я оценивала последствия.

— И каков вердикт?

Я задумалась нарочито.

Хотя на самом деле ответ уже жил у меня под кожей — теплый, ясный, опасно счастливый.

— Пока обвинение снимается, — сказала я.

Он тихо усмехнулся, протянул руку и медленно провел пальцами по моей щеке.

— Хорошо. Я постараюсь не испортить статистику.

Мне хотелось ответить что-нибудь легкое, остроумное, не дать этой утренней нежности стать слишком откровенной.

Но вместо этого я вдруг сказала совершенно честно:

— Мне очень спокойно рядом с тобой.

Он замер.

Почти незаметно.

Только в глазах что-то стало глубже.

— Это для меня важнее всего, — произнес он тихо.

И именно в этот момент я поняла, что чувства, которые уже растут во мне к этому мужчине, вышли из зоны флирта, влечения и облегчения после беды. Они уходили гораздо глубже. Туда, где женщине становится не просто хорошо рядом с мужчиной.

Туда, где ей хочется остаться.

Мы еще долго лежали, не спеша вставать. Потом он все-таки поднялся, вышел на кухню и вернулся с двумя чашками кофе так естественно, словно делал это в моем доме всегда.

Я смотрела на него — босого, в расстегнутой рубашке, с чашкой в руке — и ловила себя на абсолютно женской, почти смешной мысли:

Как же он мне идет.

Это было не про внешность.

Не про социальный статус.

Не про силу.

Это было про то, как рядом с ним моя жизнь переставала быть местом, где надо выживать, и снова становилась пространством, где можно жить.

Телефон зазвонил как всегда некстати.

Я взяла его, еще не увидев экран, и сразу почувствовала, как внутри все холодеет.

Галина Аркадьевна.

Марк все понял по моему лицу.

— Ответишь? — спросил он.

Я выдохнула.

— Да. Пожалуй, пора.

Голос свекрови в трубке был натянут до звона.

— Полина. Нам нужно срочно встретиться.

Как забавно. Когда у этой женщины начинала рушиться реальность, в ее лексиконе сразу появлялись слова вроде «нужно» и «срочно». До этого были только приказы и претензии.

— Нет, — спокойно сказала я.

— Не смей бросать трубку! Ты хоть понимаешь, что натворила? У Кирилла проблемы из-за тебя!

Я закрыла глаза.

Вдохнула.

Открыла.

— Нет, Галина Аркадьевна. У Кирилла проблемы из-за Кирилла.

— Ты довела его до этого! Ты! Со своим Воронцовым!

На слове «своим» я непроизвольно перевела взгляд на Марка. Он сидел напротив, молча, но по напряжению линии плеч я видела, что слышит достаточно.

— Осторожнее с формулировками, — сказала я. — Они у вас в последнее время совсем неточные.

— Ты еще смеешь мне дерзить? После всего, что мой сын для тебя сделал?

Я тихо усмехнулась.

— Да. Именно после этого.

На том конце повисло тяжелое молчание.

Потом свекровь проговорила уже ниже, почти змеино:

— Ты думаешь, победила? Нет, милочка. Такие, как ты, никогда не удерживают рядом таких мужчин, как Воронцов. Он просто воспользуется тобой и выбросит.

Я почувствовала, как внутри вместо боли поднимается ледяная жалость.

Как же нужно быть пустой внутри, чтобы верить только в это.

— Возможно, — сказала я спокойно. — Но даже если бы это случилось, он уже дал мне больше уважения, чем вы с сыном за все годы.

Я сбросила вызов прежде, чем она успела ответить.

В комнате стало очень тихо.

Я положила телефон на стол и вдруг почувствовала, как сильно устала от их голосов. От их яда. От их права вторгаться в мои утра.

Марк встал, подошел ко мне и положил ладонь на затылок.

— Больше не разговаривай с ней одна, — сказал он негромко.

Я подняла на него глаза.

— Я не хочу, чтобы ты решал за меня.

— Я и не решаю, — ответил он. — Я предлагаю защиту. Это разные вещи.

Я молчала.

Потому что в его словах снова была та взрослая точность, которая не давила, а собирала.