Скоро окончательно стемнеет и ее маленькое убежище погрузится во мрак.

— Хватит раскисать, как тряпка! Собралась и думай, — она ударила по пыльному подлокотнику.

У нее три цели до которых нужно добраться: пятнистый банан даст ей сил. Зажигалка на узком подоконнике внушала крошечную надежду на свет. Телефон! Такое маленькое кнопочное устройство, закинутое… Куда бы вы думали? В ссаное ведро, от которого воняло.

Альбертик — чистоплюй, туда бы точно не заглянул.

Овощебаза истерично просмеялась, запрокинув голову назад. Это был даже не смех, а гогот с выкриками: «Ха-а-а! Ха-а-а!». Внутри сорвало резьбу и просто необходимо проораться.

Еще три дня назад, она ходила по своей просторной квартире в шелковом развевающемся пеньюаре, который так нравился Альберту. Пила кофе с корицей. Готовила смету на переустановку молочного блока с хорошей вентиляцией и удобными прилавками для фермеров. Все прахом, нужно начинать сначала… Если подпишет эту долбанную доверенность, сама будет торговать похоронными венками в конце рынка.

У нее припрятано немного налички на «черный день» — старая привычка держать деньги в чулке, на случай если грянет кризис. Люди, родившиеся в прошлом веке — ученые и в стабильность не верят. Теоретически может случиться, что угодно: эпидемия, компьютерный вирус, сжирающий банковские вложения… Мир нестабилен, хоть новости вообще не смотри.

Что вы знаете о пытках?

Ползать, упираясь в сломанные кости, когда от боли мутнеет в голове. Терять сознание, и находить себя лицом на грязном полу. Описаться от бессилия. Рычать. Верещать. Крыть матом свою глупость и Альбертика. Ненавидеть так сильно, что разум выписывает красную карточку, удаляя с поля реальности.

Валька в данный момент могла не помнить своего имени, но не забыла о цели — единственное, за что стоило цепляться.

Скуля, в тряске своего до предела изможденного тела, поджечь маленький огонек и плакать, что смогла…

Перевалившись на спину, она не обращала внимания на задранный подол некогда белой рубашки. Смотрела на кнопки с потертыми цифрами. Номер Зубарева в городе знал любой. Он красовался на больших билбордах. Левка опять метил в депутаты, подкупая тем, что всегда держал обещания. Его слово — закон! Хотят бабульки больше лавочек около своего дома? Пожалуйста! Обнаглела мусорная компания и не вывозит отходы? Директор этой шараги самолично будет вылизывать каждую площадку. В каждом дворе. И его счастье, ели не языком.

— Але? Чего там дышишь и молчишь? — этот голос она узнала сразу.

— Зубр, это Грановская. Мне… Мне нужна твоя помощь, — она знала, что по вискам катится соленая влага. Что положение ее настолько униженное, что приходится вымаливать помощи у заклятого конкурента.

Зубарев тоже понимал, что раз звонит и просит — значит дошла до края. Гордячка еще та!

— Где ты, Валь?

Ей послышалось или в черством голосе Левки вместо триумфа, прозвучала тревога?

— Без понятия, Лев. Придется запеленговать этот номер. Но, по существу, я полной жопе и время мое на исходе. Ты был прав насчет Альберта. Ты всегда прав… — ее последняя фраза угасала, как огонек от зажигалки в раскинутой руке, где палец с кнопки сползал потихоньку.

Телефон лежит на полу в трех сантиметрах рядом с сухими, едва шевелящимися губами.

— Понял! Держись. Я скоро.

Некоторые вещи невозможно исправить, но лучше выучить как урок. Запомнить до конца жизни. Вся неземная любовь к Альбертику испарилась вместе с агонией. Выжгло.

Грановская отдала последние силы, чтобы забраться на кресло и не светить прелестями.

Банан, сиротливо лежащий на столе к утру почернел. На него слетелись мухи.

Валентина больше не понимала, кто она такая. Как, женщина, в чьих руках был бизнес, поднятый с нуля… Штат сотрудников со сложной судьбой, вплоть до отсидевших… Как она могла позволить Альбертику мазать салом по сусалам? Настолько перестала доверять своим инстинктам? Иль, к сорока пяти годочкам матка у нее впала в бешенство?

Не видела, как бабка — божий одуванчик, что торговала скромно петрушкой и всякой зеленушкой, мелко крестилась, завидев ее мужа красавчика и поджимала губы, будто видела антихриста во плоти?

Не так больно предательство, как осознание своей слепой любви к молодому мудотрясу. Ворюге, мастерски сумевшему ее облапошить.

Валя то впадала в беспамятство, то ее резко выдергивало из сна от какого-то шороха. Она прислушивалась к тому, как дождь накрапывал снаружи, барабаня по откосам. Мечтала дотянуться до разбитого окна, чтобы набрать в ладонь хоть немного воды. Хоть капельку. Но, силы ее покинули. Нога подозрительно стала неметь.

Безразличие к собственной судьбе уже не пугало. Скорей бы отмучиться.

— Грановская? Ты мне не вздумай тут подыхать, — ее самым наглым образом тряс кто-то за плечо.

Пошлепал по щекам. Выругался забористо. Приказал другому человеку принести бутылку с водой.

— Ле-ва, — разомкнула она слипшиеся губы. Тяжелые веки поднимались и падали. — Как же я устала, Зубр, тебя ждать.

— Твою мать, Овощебаза! Ты превзошла саму себя. Пей, давай по глоточку, — пристыковал ей горлышко бутылки, одним пальцем, приподнимая подбородок. — Знаешь, как эта заброшенная деревня называется? Сотые черепа! Прям, огонь! Так и веет замогильщиной и расчлененкой. Я б купил тут местечко.

У Зубарева всегда был своеобразный юмор, который заценит не каждый. Да, и Валька не в том состоянии, чтобы хихикать.

Напившись, она глубоко вздохнула. Выдохнула, выдавив из легких хрип.

— Альберт…

— Не думай о нем! Он — полный ноль. Ясно? Альфонсик ответит за то, что с тобой сделал, — тяжелый взгляд на ее грязную рубаху.

Одну босую пятку, откинутую в бок. Гипс наполовину съехавший с больной ноги. Отвернул лицо, чтобы не вдыхать кислый запах ее изможденного тела. Скулы заходили ходуном со скрипом зубов.

— Босс, может скорую вызвать? — предложил один из его подручных.

— Пока их дождешься, пока найдут место, которого уже нет ни на одной карте… Сами довезем. Держись, Грановская! Давненько я бабу на руках не носил.

Она охнуть не успела, как ее выхватили из кресла сильные руки.

— Надорвешься, Лев. Спину береги, — вяло сопротивлялась Валентина, стыдясь своего вида.

— Ой, заткнись, коза дурная. Просто помолчи и дай мне подумать… Подписала уже что-то? — он осторожно опустил ее на пассажирское сидение.

Поправил короткий подол. Заметив, что Валька от слабости начала заваливаться, чертыхнулся и подпер своей рукой, удерживая за плечо.

— Нет. Он дал мне двое суток одуматься. Доверенность… Без нее не продать рынок, пока я жива. Второй раз решил не добивать. Он бы бросил меня тут гнить, — ее красивые глаза стали безжизненными, будто ушла в себя. — Они забрали моего Саньку… Саньку — мясника, что помог мне сбежать из больницы.

Зубр прищурился, потирая свободной рукой бульдожью челюсть. Толкнул ее так, чтобы Овощебаза завалилась и полностью заняла сидение. Опять поправил край рубашки, натянув на… На то самое, что было в ней не менее интересное, чем глаза и острый язык. Сразу видно, баба не рожавшая. Почти персик.

Захлопнул двери. Сам уселся рядом с водителем, приказав трогать.

В частной клинике уже были все предупреждены. У входа стояли медбраты с носилками. Главврач с полностью седой головой отдавал четкие указания. Стоило ему увидеть Вальку, морщин на лице стало больше. Заметно, что женщине пришлось хлебнуть горюшка. Еле держится, чтобы не заплакать.

— Сначала капельницу от обезвоживания, потом на все анализы. Все снять и рентген, — заметил распухшую кожу ноги по краю потрепанного гипса.

С Зубаревым врач поздоровался, как старый добрый знакомый, выдержав многозначительный взгляд: «Лично головой за нее отвечаешь. Никого близко не подпускать. Рты держать на замке».

— Лев Захарович, сделаем все невозможное. Тем более, то оборудование, что вы недавно привезли, будет очень кстати.