Опять пылесосит, вазякая щеткой по ковровому покрытию. Уши навострил и делает вид, что не подслушивает. Валька давно смекнула, кто ей всякую живность подкидывает. Глафира и другой женский коллектив слишком для такого брезгливы. Очень. Им тут нечаянно шмель залетел в окно, ой сколько бегали, орали и махали полотенцами.

— Валя, мне нужна ты. Чувствуешь разницу? Ни царевна, ни модель, ни стюардесса… Мне нужная моя Валентина Грановская с рынка, — по звуку там хлопнула автомобильная дверца и пропикала сигналка.

Стук шагов по плитке. И-и-и… Каблучки рядышком цокают. С Зубаревым точно впритык баба гарцует. А ей заливает в уши: «Мне нужна только ты!». Тьфу, паразит! Па-ра-зи-ти-на! Если она сейчас еще откроет рот, то наверняка из нее дым повалит густой и черный. Едкий. Так подгорает, аж парень портье стал двоиться от бешенства.

— Лева, у меня платья нет подходящего. Я на помолвку не приду, — Овощебаза не дала ему шанса ответить. Отключила связь и сделала на беззвучный.

Посидела минуточку, ссутулив плечи. Руки безвольно свесились с поручней. Погрустила о своем, о бабьем. Кругом одни кобели, да изменщики. А говорил, что Валька будет у него одна — единственная. Брехун мордастый.

— Парень⁈ — сложив губы, Валентина свистнула.

— А? — дернулся бедолага, поняв, что до него дело есть. А так хотелось быть неприметным и тихонько за угол завернуть.

Чует, что получать сейчас будет три кило люлей. И без очереди. Глазенки забегали. С ритма сбился. В шнуре запутался. Отключил жужжукалку, хлопая глазами на нее.

— Из всего тобой принесенного, я не боюсь никого. Мне, когда было столько лет, как тебе сейчас, малой, я жила в холодной подсобке с облезлой собакой и спала на панцирной сетке от старой кровати. Вместо матраса был картон и несколько тряпок. Зимой, прикинь? Был такой обогреватель круглый, — она изобразила небольшой диаметр, чуть больше футбольного мяча. — Сам понимаешь, им греть можно только отдельные участки тела. Жопа у меня мерзла постоянно.

Пацан присел на корточки, и голову опустил. Палку от пылесоса так в руках и держал, будто на всякий случай. Если, чего отмахиваться. Напрягся весь. Но, было заметно, что внимание его сосредоточено на рассказе.

— Если бы не собака — лучший друг человека, то меня бы к утру находили холодной. Звали ее Анфиса. Так вот… У Анфисы был разнообразный рацион: крысы, галки… Короче, все что меньше нее и не такое шустрое. Когда у меня картошка заканчивалась и жрать было категорически нечего, я суп варила на плитке — корейским гурманам такое не снилось. Спасибо Анфисе.

— Вы были бездомной? — она увидела его удивленные недоверчивые глаза.

Честное слово, он Грановской не поверил.

Думал, у него жизнь хреновая? Вынужден тут полы начищать, да выполнять приказы мелкой мерзавки. За деньги, естественно, не бесплатно.

— Можно и так сказать, парень. Что есть понятие дом, по-твоему? Где мамка тебе борщ сварила? Дом — это где ты сам свою лямку тянешь. Где есть место для тебя и твоего друга. Четвероногого. Ты вот, мысли жуешь, что сейчас подзаработаешь и с друзьями сходишь в пиццерию. Перед девчонкой своей рисанешься, купив ей мороженку. Хотелки у тебя короткие, и желания тоже. Я в свое время, копила, откладывая каждую копеечку, чтобы наскрести на свою первую торговую палатку. Перекупала у бабок овощи задарма и продавала. Не белоручкалась. Мыла каждый клубень щеткой, чтобы мое привлекательней было, имело товарный вид.

— И у вас получилось, — он кивнул, что понимает, куда Овощебаза клонит.

— Парень, принеси мне щетку… Такую, знаешь, старую. Какими раньше ковры на речке стирали. Мне она в страшном сне снится. Обещаю, верещать буду на весь санаторий.

Валя не выбирала пялиться в окно, считать бабочек. Не выбирала, чтобы ей каждый день на мозги капала девчонка за ужином, перегнувшись через стол змеей и шипя: «Папа наиграется с тобой и бросит, как других. Просто он жалеет инвалидку».

Штормит зубровскую дочку, как флаг на ветру. Она решила, что Валька сдалась, если больше не огрызается. Походу, Глаша думала, что оседлала волну. Уже в открытую, никого не стесняясь смеялась в «мачехе» лицо, дико вращая глазами.

Смех, знаете такой… Издевательский, на грани сумасшествия. Валя начала думать, что у девки кукуха поехала на фоне вседозволенности.

Персонал отводил глаза, молчаливо позволяя мелкой мерзавке скалится. И чем больше ей позволялось, тем дальше заходили угрозы и ее извращенные выходки. «Нет» Глашке сказал только тот парень, с которым по душам поговорила Грановская. Он тут же уволился. Даже попрощаться приходил, сказав, что нашел работу в автомастерской. Машины он любит и все что у них внутри.

Дочурка хозяина еще больше взбесилась. Она видела, что Валентина перестала ее отчитывать, словно ей было категорически наплевать. Смотрела так, будто Глафира прозрачная, нет ее. Жужжит что-то назойливое под ухом, отмахнуться лень.

Овощебаза тосковала по работе по рынку. В зеркало перестала себе нравится. Глаза у нее как у дохлой рыбы на прилавке стали. Пустые. Жуткие. Безразличные. Нет огонька, нет задоринки.

Еще пятница. Пятница как раз сегодня. Валентина не отвечает на звонки и сообщения Зубра. Он хотел, чтобы она тут две недели мариновалась? Что же… Они скоро закончатся. Других обещания Валя не давала.

— Лев Захарович, приехал! — Света как-то вымученно улыбнулась.

Грановская не среагировала. Перелистнула страницу романа. Книга была куда интересней, чем весь кипишь вокруг нее.

В голове промчались галопом кадры из фильма, где барина встречали с цыганочкой… К нам приехал наш любимый… Лев Захарович, дорогой! Хлеб. Соль. Красная дорожка под ноги. Рюмочка беленькой. И она, Овощебаза, совсем в этот сюжет не вписывается.

— Валентина, вы слышите? — нервно пригладила бока медицинского костюмчика ее сиделка.

Еще бы, Валя не слышала визготню дочурки, которая орала:

— Па-а-п! Я в город хочу. Па-а-ап! Я тут не могу больше-э-э.

— Не можешь больше фигней страдать? Или ты не знаешь, что мне известен каждый твой шаг? — прокатилось вдоль коридора и попало в щель под дверью, чтобы достигнуть валиного слуха. — Ты себя видела со стороны? Ты отвратительна, Глаша. Я породил монстра, потакая твоим капризам.

— Это все она! Она тебя против меня настроила. Я тебе дочь, а она — никто!

Валя тихонько вздохнула и закрыла книгу. Почитать нормально не дадут.

Дверь дрогнула и отворилась, будто вошел не Лева, а стихия с ураганом и громом. В его пиджак вцепилась девчонка, деформируя идеальный образ стильного мужика при деньгах и власти.

Позади перекошенное и заплаканное лицо. Злость волнами уродует пока еще детские черты.

— Глафира, прекрати! — он пробовал ее смахнуть, но от бешенства просто так не увернешься.

— Чтоб она сдохла, старая тварь! Чтобы тебя черви ели…

Света вжалась в шкаф, прикрывая рот ладонью. Она ничего не сделает и не скажет. Ей одной без мужа сына растить, да матери больной надо заработать на лекарства.

Валентина ее понимала. Наверное.

Пощечина. Сначала Грановская даже не поняла, что именно увидела. Один разворот плеч. Движение рукой с замахом. Растопыренные пальцы, будто Зубр ловит в воздухе микрочастицы пыли. Удар, от которого аж в ушах зашумело.

Девчонка отлетела, врезавшись в стену. Затихла, держась за щеку и выпучив глаза.

— Ты ударил меня? — просипела Глафира, побледнев хамелеоном до уровня белой штукатурки.

Она была в шоке. Батя никогда на нее руку не поднимал. Да, наказывал часто, лишением чего-то. Но, бить…

— Пороть ремнем надо было раньше, — сказала Валя. — Уже поздно. Плюс подростковые гормоны шалят. Привет, Лева. Давно не виделись, — подняла руку и поиграла пальчиками.

Она просто встала. Во весь рост, в сто шестьдесят восемь сантиметров. Не покачнулась. Книга скинута на кровать. Шаг. Другой. Так ровно, как на ежедневной тренировке. Тело слушалось, будто понимало, что если сейчас остановиться, то не дойдет.