— Санька, машину найди! — давала указания Грановская. — Желательно фургон. И спрятать меня надо на первое время. Схорониться. О том, что ты тут был никому ни гу-гу! Слышь, Санька? Нельзя доверять даже тем, кого давно знаешь. Альберт мог уже всех перекупить. Фирштейн?

— Слышу, ХеорХиевна, — чесал «репу» мясник, кумекая как дело провернуть, и умыкнуть начальницу из больнички.

Есть повод понервничать. Сложную задачку задала Овощебаза. Ему бы просто телятину рубить, да курить папироску, закинув ногу на ногу. Платили бы деньгу и все дела… Много ли одинокому мужику надо? Живет в сторожке на том же рынке, изображая из себя ночью сторожа. Ладно собак выпускает, и они пришлых отгоняют… Так бы проспал все на свете, самого бы унесли. В тапках.

Санька, поглядел по сторонам и поплелся с понурой головой, держа руки в карманах затасканных спортивок, где только мелочь бренчала.

Валентина уж ни на что не надеялась. Вздрагивала каждый раз, когда в палату кто-то входил. Вглядывалась в лица медсестер. Зазнобу мужа она не разглядела, прикинувшись ветошью. Только по голосу узнать ее могла. Поэтому, спрашивала, переспрашивала. Врала, что нигде не болит, чтобы лишних уколов не ставили.

Так наступил вечер. Грановская проваливалась в короткий сон, но ее от любого шороха и звука выбрасывало обратно. В ее палате темно, видно только узкую полоску света под дверью. Валя ерзала, скрипя боковыми пружинами, держащими конструкцию больничной кровати. Поглядывала на окно, где небо стало темным ультрафиолетом с гаснущим за горизонтом солнцем.

— ВалентЫна ХеорХиевна-а-а? — Санек появился, когда его ждать перестали.

— Че так долго? Меня уже тут триста раз могли придушить, — это так ворчливо радовалась начальница, что про нее не забыли.

— Фургон не достал. Только старый мотоцЫкл Урал, — санькина рожа светилась пятном.

— Ты мне горбатого не лепи! Отворяй окошко, оно не закрыто. Вытягивай меня отсюда поскорее.

Мясник, он же сторож, он же — Санек Горбунков, тяжело вздохнул и полез спасать загипсованную прЫнцессу. Тяжело ему было тащить Грановскую. Умаялся. Раза три уронил.

Валентина от боли потеряла сознание. Такой он ее, аки мумию в белой рубашке, запихнул в люльку, выражаясь матюками. Кое-как натянул каску на забинтованную голову и укрыл тентом.

Старый советский мотоцикл отперделся выхлопными газами и дергаясь, как припадочный, покатил странную парочку прочь от больницы. В три колеса.

Валентина очнулась от того, что ее били по щекам и тыкали в нос чем-то жутко вонючим. До омерзения…

— Саня, скотина! Убери нахрен от моего лица тряпку со скипидаром. Я тебя ее сожрать заставлю, — ее тошнило от головной боли и от боли вообще. Хотелось взвыть и кого-то прибить одновременно.

Перед глазами расплывался растерянный пропойца. То двоился, то троился.

Нет! Нет! С нее хватит и одного Горбункова. Второго такого идиота она не выдержит. Как же могло так получиться, что среди всего окружения помощь пришла только от него?

Некогда потерянный молодой мужчина, который лишился по своей глупости жилья, с милости Грановской десятый год жил на территории «толкучки». Не он один сирый и убогий, кого затянул и переживал жестокий мир, приютил базар. Валька вообще часто подбирала обиженных, давая им шанс на хоть какое-то нормальное существование. Гоняла, конечно, не стесняясь в выражениях. В большой семье нужно удерживать власть и порядок… Иначе, распасаются, черти.

С Альбертом она просчиталась. Да. Пригрела гаденыша, который пришел к ней устраиваться бухгалтером. Сидел и таращился своими нереально синими глазами в вырез ее кофты. Говорил, какая она чудесная женщина, сколько в ней всего глубокомысленного и необыкновенного. Сравнивал ее с Лилей Брик — музой и любовницей Маяковского. Говорил, что она то самое «Облако в штанах», ради Вали он готов на подвиги, готов вместе с ней расти и развиваться.

Как показала практика, ее любимчик стремился только к одному — к ее деньгам, и бизнесу. Грановская даже не сомневалась, что девочку — медсестру он использует, как остальных женщин, попавших на смазливую «удочку».

На автомате Валька приняла из рук спасителя эмалированную побитую кружку с крепким чаем. Кивнула, со «спасибо». Сделала большой глоток, поморщившись от терпкости и вязкости напитка, связывающего язык. Но, стало легче.

— Скажи, Сань, меня правда нельзя полюбить? Я что, такая страшная? — она вздохнула и посмотрела на вытянутую вперед пистолетом ногу. На замзганный пол в какой-то халупе. На разбитое окно, в которое поддувал ночной прохладный ветер. Сглатывала подкатившую к горлу дурноту.

— ХеорХиевна, ты это… Не переживай, — забавно покраснел по самые уши неуклюжий помощничек.

— А то, не пережуешь, — хмыкнула Овощебаза, вспомнив свою же поговорку.

Ее ждут грандиозные разборки, судебные тяжбы. Грязь. Валентина же, прощалась со своими последними иллюзиями. С самой поздней любовью. Это хорошо, что раны ноют! Очень даже прекрасно. Они перебивают ту бурю, что рвется из груди.

— Я нашел кое-какие лекарства, — Санька неловко шурша, порылся в пакете.

Вынул маленький куль с разными блистерами. Если приглядеться, там действительно было много чего: от поноса, от укачивания, от кашля, от температуры… И слава всевышнему, четыре таблетки анальгина!

Валентина разгрызла сразу две и запила горечь чифиром. Прикрыла глаза, откинувшись в кресле, куда Санек ее водрузил с королевскими почестями. Больше в небольшой комнатке присесть и прилечь было не на что. В углу свален какой-то хлам. На круглом столе, который качался на перемотанных скотчем ножках стоял электрический чайник — единственное из приличного в этой халупе.

— Саш, где мы? — ее голос был тихий и замедленный от усталости, стресса, от ноющей ноги. Покачивало как на волнах в лодочке. В затылке завелся тюкающий дятел.

— Дом моей бабки. Здесь давно никто не живет. Отдыхайте, Валентина. Я раздобуду телефон и еду…

«Догадался без подсказки» — подумала Грановская, отъезжая в спасительный лечебный сон.

Кости ее срастутся. Главное, что жива… Правильно боится Альбертик, что недобитая зверюга — еще опасней. Загрызет. В принципе, хозяйку рынка уже ничто не остановит. Валька — камикадзе. Валька — бой-баба, с которой лучше не шутить. Задета ее гордость, она чувствует себя обворованной. Униженной и потрепанной.

Подобного Овощебаза никому не простит. В истории с Альбетом не будет правильного конца… Такого, чтобы он с ее деньгами спокойно уйдет счастливым в закат. Если Грановская пойдет ко дну, она зубами вцепится в его ляжку и за собой утянет. Не на ту напал, павлин!

Пахло сыростью и затхлостью. Облупленная штукатурка сыпалась от каждого вздоха. Еще тянулся дым дешевых сигарет. Санька чавкал у стола, согнувшись в три погибели. С его вилки свисала лапша быстрого приготовления, которую он втягивал в себя с хлюпаньем.

Валентину опять замутило. Должно быть, она была совсем зеленого цвета, поэтому помощник свой кулинарный изыск не предложил.

— Поешьте банан ВалентЫна ХеорХиевна. ВитамЫны и все такое, — выплеснул в себя остатки бульона из лапшичной подложки. Сыто рыгнул. Похлопал себя по брюху.

— Долго я спала? — Валя не понимала, за окном ранее утро или опять вечер.

— Почти сутки. Я уж думал, скопытилась моя начальница, — он шмыгнул носом и пошаркал к углу. Взял оцинкованное погнутое ведро и поставил перед ней. — Туалет. Делайте свои дела, я выйду.

Грановская проводила его тяжелым взглядом до двери. Не менее презрительно уставилась на «удобства» в доме. «Могло быть и хуже» — убедила она себя, сползая на грязный пол. Она все еще в больничной рубашке, но сверху ее курткой, провонявшей плесенью и табаком прикрыл Сашка. Заботливый, блин.

Валька раскорячилась буквой «зю», держась одной рукой за спинку кресла. Тряслась от слабости и унижения. Упасть и лежать в луже собственной мочи не очень-то хотелось. И тут только до нее дошло, после выпуска струи, что она до сих пор щеголяет без трусов. Трусы в реанимации были не положены, будто человек не может в подштанниках попасть в рай…