К рассвету Ардейн уже знал, что в доме Эрика Сальма плакал ребёнок, что у северной косы стояла женщина, и что новая леди поехала в нижнюю деревню вместе с лордом. Три новости. Любой другой остров переваривал бы их неделю. Ардейн справился к завтраку. Замок гудел. Не громко — северяне вообще редко шумели без необходимости. Но Лада уже научилась различать это особое напряжение: взгляды чуть дольше, шёпот чуть тише, шаги чуть быстрее, двери закрываются осторожнее, чем обычно. Когда дом боится, он не кричит. Он прислушивается. Лада стояла у окна малого коридора, где стекло было старым, мутноватым, с крошечными пузырьками внутри, и смотрела во двор. Внизу Нильс с двумя помощниками тащил новые деревянные рамы для сушильни. Хельга стояла у кухонного входа, уперев руки в бока, и руководила так, будто командовала флотом. Торвальд спорил с мальчишкой из кладовых, размахивая связкой ключей. У ворот Хрод разговаривал с двумя рыбаками. Всё двигалось. И всё же под этим движением лежало другое. Ожидание. Кто-то в замке уже понял, что история с «Хальдором» больше не похожа на несчастный случай. А кто-то, возможно, понял это гораздо раньше всех. — Миледи? Бригта появилась за спиной бесшумно, но Лада уже не вздрагивала. Привыкла. Ещё немного — и начнёт определять людей по шороху юбок. — Что? — Леди Эйвора приглашает вас в янтарную гостиную. Лада медленно закрыла глаза. — Какое прекрасное утро. Погода серая, море злое, корабль разбился, мертвец найден, ребёнок видел женщину у ложного огня, а леди Эйвора хочет чаю. Бригта смущённо опустила взгляд. — Она сказала, что разговор семейный. — Конечно. Самые опасные разговоры всегда семейные. На войне хотя бы оружие видно. — Вы пойдёте? Лада посмотрела вниз, туда, где Хельга уже отчитывала Йорна за попытку стащить сушёный яблочный ломтик. — Пойду. — Позвать милорда? — Нет. Бригта удивилась. — Нет? — Если тётушка зовёт меня отдельно, значит, хочет проверить, что я буду делать без Кайрана за спиной. Не будем лишать женщину удовольствия. — Миледи... — Что? — Иногда вы говорите так, что мне хочется спрятаться. — Хороший инстинкт. Береги его. Янтарная гостиная встретила её теплом, золотистым светом и запахом травяного чая. Эйвора сидела у окна. Не за столиком. Не у камина. Именно у окна, в кресле с высокой спинкой, так, чтобы свет падал на её лицо мягко и выгодно. Тёмное платье, тонкая вышивка у воротника, ровные руки на подлокотниках. Рядом стояла Сольвей. Не сидела. Стояла. Вот это было интересно. Сольвей выглядела бледной. Глаза чуть припухли после слёз, губы сжаты, но подбородок поднят. Не гордо — скорее из последних сил. На ней было светло-серое платье без обычных серебристых лент и украшений. Простое. Почти строгое. Лада остановилась на пороге. — Вы звали. Эйвора улыбнулась. — Проходите, дитя моё. Нам нужно поговорить. — О семье, разумеется. — Именно. Лада села. Не напротив Эйворы, как ей явно предназначалось, а чуть в стороне, так, чтобы видеть обеих: и тётку, и Сольвей. Эйвора заметила. Сольвей тоже. Хорошо. Пусть привыкают: новая леди не садится туда, куда её мысленно поставили. — Сольвей сказала мне, — начала Эйвора мягко, — что вчера вы снова вовлекли её в кухонные дела. Сольвей покраснела. Лада посмотрела на девушку. — Сольвей сама перебирала травы. — Она не привыкла к таким занятиям. — К новым вещам вообще редко привыкают заранее. Эйвора опустила ресницы. — Вы находите это остроумным. — Нет. Практичным. — Ваша практичность становится слишком заметной. Лада улыбнулась. — Благодарю. — Это не похвала. — А я оптимистично приняла. Сольвей вдруг тихо сказала — Травы действительно начали пахнуть лучше, когда я убрала плохие. Лада повернулась к ней. Не резко. Медленно. Эйвора тоже повернулась. В комнате стало очень тихо. Сольвей заметила это и тут же сжала пальцы, но не отступила. — Я не знала, — продолжила она, уже тише, — что испорченные портят остальные. Лада смотрела на неё. Вот. Вот это уже было не про травы. Эйвора поняла тоже. — Дитя моё, — сказала она, — ты устала. Тебе не стоит делать выводы из кухонных мелочей. — Это не мелочь, если потом люди едят испорченное, — ответила Сольвей. Голос дрогнул. Но слова прозвучали. Лада почти физически почувствовала, как в комнате ломается старый порядок. Не громко. Не с треском. Скорее как тонкий лёд под первым шагом. Эйвора медленно поставила чашку на блюдце. — Сольвей. Одно имя. Тихо. Мягко. И столько привычного давления, что Бригта, будь она здесь, наверняка уже побледнела бы. Сольвей побледнела. Но не замолчала. — Я хочу помогать. Эйвора улыбнулась. — Ты помогаешь дому своим присутствием. Лада не выдержала. — Присутствием хорошо украшать портрет. Дом этим не накормить. Эйвора посмотрела на неё. Впервые — без всякой мягкости. Всего на миг. Но Лада увидела. Настоящее лицо мелькнуло и снова спряталось. — Вы слишком вольно говорите для женщины, которая находится в этом доме меньше недели. — А проблемы в этом доме слишком старые для людей, которые говорят о них слишком осторожно. — Вы не знаете, что такое старые проблемы. Лада наклонила голову. — Знаю. Они обычно сидят в удобных креслах и называют себя традициями. Сольвей тихо втянула воздух. Эйвора не изменилась в лице. Но пальцы на подлокотнике сжались. — Вы забываетесь. — Нет. Я запоминаю. — Что именно? — Кто как реагирует, когда речь идёт не о чувствах, а о деле. Сольвей вдруг шагнула вперёд. — Тётя, я правда хочу помогать. Не только сидеть. Не только ждать. Я могу... — Ты можешь быть благоразумной, — оборвала Эйвора. — Это было бы достаточно. Сольвей вздрогнула так, будто её ударили. И Лада поняла: вот он, настоящий повод. Не травы. Не кухня. Не помощь. Сольвей впервые попросила не о внимании, не о жалости, не о праве плакать. Она попросила дела. А дело выводит человека из клетки гораздо быстрее любого бунта. Лада поднялась. — Сольвей сегодня пойдёт со мной. Обе женщины посмотрели на неё. — Куда? — спросила Сольвей. — В сушильню. Потом в оранжерею. Потом к Хельге. Будешь учиться отличать помощь от красивого стояния рядом. — Лада, — Эйвора произнесла её имя почти ласково. — Вы не имеете права распоряжаться моей племянницей. — Вашей? Тишина. Слово ударило точно. Сольвей подняла глаза. Эйвора замерла. Лада улыбнулась без веселья. — Я думала, она сестра моего мужа и дочь дома Вельд. А не ваша вещь. Эйвора встала. Медленно. Очень медленно. — Вы заходите слишком далеко. — Наконец-то. — Что? — Я всё ждала, когда мы перестанем пить чай вокруг правды. Сольвей прошептала — Пожалуйста...Неясно кому. Им обеим. Миру. Прошлому. Лада повернулась к ней. — Сольвей, решай сама. Сейчас. Идёшь со мной или остаёшься здесь. Девушка побледнела так, что стала почти прозрачной. Эйвора ничего не сказала. Именно поэтому её давление стало сильнее. Всё в комнате смотрело на Сольвей: кресла, золотистые окна, фарфор, старая привычка слушаться, страх расстроить тётю, страх потерять брата, страх быть плохой. Сольвей сделала вдох. Потом ещё один. — Я пойду, — сказала она. Очень тихо. Но сказала. Лада кивнула. — Тогда возьми шаль потеплее. На кухне сквозняки злее некоторых родственниц. Сольвей неожиданно фыркнула. Совсем тихо. Почти испуганно. Но это был смех. Эйвора смотрела на них обеих. И Лада поняла: сегодняшний день она запомнит. Не как победу. Нет. Как начало открытой войны. Кайран нашёл их в сушильне через час. Картина, видимо, была достойна семейной хроники. Новая леди Ардейна стояла у стола с ножом и показывала, как резать яблоки тонкими одинаковыми ломтями. Сольвей, закатав рукава на целых два пальца выше приличного, сидела рядом и старательно повторяла. Хельга наблюдала с видом полководца, который не верит в победу, но уже видит первые потери врага. Йорн у двери ел украденный яблочный ломтик и делал вид, что просто дышит. Торвальд считал мешки сушёных трав так серьёзно, будто от этого зависела корона. Нильс ругался с рамой. Бригта улыбалась в чашку. Кайран остановился на пороге. Долго смотрел. — Я боюсь спросить, — сказал он наконец. Лада не подняла головы. — И правильно. Сольвей посмотрела на брата. На лице у неё было напряжение, страх и странный маленький огонёк. — Я режу яблоки. Кайран медленно перевёл взгляд на неё. — Вижу. — Тонко. — Вижу. — У меня уже лучше получается. Кайран молчал слишком долго. Сольвей начала бледнеть. И тогда он сказал — Хорошо. Одно слово. Но оно сделало с ней больше, чем все утешения Эйворы за последние годы. Сольвей опустила голову. И улыбнулась. Не красиво. Не для публики. Просто улыбнулась своим яблокам. Лада вдруг почувствовала, как в груди что-то неприятно дрогнуло. Вот она, девочка. Не манипуляторша. Не маленькая королева слёз. Девочка, которую слишком долго хвалили только за слабость. Кайран подошёл ближе. — Можно тебя на минуту? — Меня или яблоки? — Пока тебя. — Яблоки выдохнули. Он усмехнулся. Они вышли в коридор. Там было холоднее. После тёплой сушильни воздух показался почти острым. Кайран закрыл дверь. — Эйвора была у меня. — Уже? — Да. — Быстрая женщина. — Она сказала, что ты вмешиваешься в воспитание Сольвей. — Воспитание? Интересное слово для дрессировки чувства вины. Кайран посмотрел на неё тяжело. — Лада. — Нет. — Что нет? — Я не буду мягче говорить о том, что вижу. Твоя сестра не капризная кукла. Её сделали такой. И чем дольше все вокруг будут называть это чувствительностью, тем хуже ей будет. Он молчал. — Ты злишься, — сказала она. — Да.— На меня? — Не знаю. Вот это было честно. И потому опасно. Он провёл рукой по волосам, отвернулся к узкому окну. — Я думал, что защищаю её. — Ты и защищал. — Плохо. — Как умел. Он резко повернулся. — Это должно утешить? — Нет. Это должно остановить тебя от бессмысленного самобичевания. Оно не кормит, не лечит и не чинит людей. — Ты всегда такая жестокая? — Когда рядом взрослый мужчина, который пытается взять на себя вину за то, что другие годами делали под его крышей, — да. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное. — Под моей крышей. — Да. Она не смягчила. Не отвела взгляд. Потому что иногда жалость — худший яд. — Это твой дом, Кайран. Твой остров. Твоя сестра. Твои люди. И если кто-то здесь много лет жил за твоей спиной как паук в углу, то сейчас не время стоять и рассматривать, как красиво была сплетена паутина. Он шагнул к ней. Близко. Очень близко. — Ты думаешь, я не понимаю? — Думаю, ты начинаешь понимать. — Осторожно. — Нет. — Лада. — Что? — Ты не на палубе и не в казарме. Я не твой матрос. — А я не твоя хрупкая девочка, которую надо поставить у камина и кормить отваром. Тишина ударила сильнее ветра. Он смотрел на неё так, будто она коснулась чего-то слишком живого. — Я не считаю тебя хрупкой. — Иногда считаешь. — Я боюсь за тебя. — Это разные вещи. — Для меня — нет. — Тогда учись различать. Он резко выдохнул. И вдруг схватил её за талию. Не больно. Но крепко. Так, что она сразу оказалась ближе, чем планировала любая разумная женщина. Лада упёрлась руками ему в грудь. — Милорд... — Не начинай. — Это вы сейчас мне? — Да. — Смелое решение. — Лада. Голос стал ниже. Грубее. И от этого у неё по спине прошёл жар, совершенно не соответствующий температуре коридора. — Я пытаюсь вести серьёзный разговор. — Я тоже. — Не похоже. — Потому что ты споришь даже с тем, что я ещё не сказал. Она подняла голову. Его лицо было близко. Слишком близко. Тёмные глаза. Тяжёлое дыхание. Запах снега, кожи, дыма. — Тогда скажи. Он несколько секунд молчал. Потом сказал — Я не хочу потерять тебя. Просто. Без украшений. Без красивых слов. Как удар ладонью по столу. Лада застыла. Внутри всё смешалось: страх, тепло, злость, нежность, желание отшутиться, желание шагнуть ближе, желание дать ему по руке за собственнический тон и желание не дать ему отойти. Очень неудобно. Очень живо. — Мы знакомы меньше недели, — сказала она хрипло. — Знаю. — Это безумие. — На Ардейне зима длинная. Мы делаем всё быстрее. Она неожиданно рассмеялась. Но смех оборвался, потому что он наклонился и поцеловал её. Не осторожно. Не вопросом. Не как мужчина, который собирается двадцать глав выяснять, имеет ли право. А как северянин, который слишком долго держал себя в руках и наконец решил, что хватит. Лада могла бы оттолкнуть. Наверное. Если бы захотела. Но тело уже давно предало здравый смысл, а душа устала делать вид, что ничего не происходит. Она ответила. Сначала сердито. Потом жадно. Потом так, будто именно этого ей не хватало с момента, когда она проснулась в чужом мире и решила выживать. Кайран глухо выдохнул, прижал её к стене, но в последнюю секунду подставил ладонь между её спиной и холодным камнем. Даже сейчас. Даже в этом. Проклятый внимательный мужчина. Лада вцепилась пальцами в его куртку. Он целовал её глубже, горячее, и весь мир сжался до каменного коридора, запаха дыма, его рук и собственного сердца, которое билось так, будто ему снова девятнадцать, а не почти пятьдесят прожитых лет и одна смерть за плечами. Из сушильни донёсся голос Хельги — Если вы там ругаетесь, ругайтесь тише! Яблоки пугаются! Лада замерла. Кайран тоже. Потом он уткнулся лбом ей в висок и тихо рассмеялся. Сначала почти беззвучно. Потом сильнее. Лада закрыла глаза. — Я ненавижу этот дом. — Нет. — Нет? — Ты начинаешь его любить. — Сейчас я начинаю любить идею придушить Хельгу. — Опасная мысль. Она кормит остров. — Тогда пусть живёт. Он отстранился, но не отпустил. Глаза у него стали темнее. Мягче. Опаснее. — Я не отступлю, Лада. — От чего? — От тебя. У неё пересохло во рту. Вот так. Без кружев. Без поэтического тумана. Без «ах, чувства». Просто: не отступлю. И почему-то именно это оказалось страшнее любого признания. — А если я прикажу? — Ты не прикажешь. — Самоуверенность. — Да.— Я могу быть очень неудобной женщиной. — Я заметил. — И у меня тайн больше, чем у вашей нижней кладовой. — Разберём. — Вы обо мне или о кладовой? — Да. Она снова рассмеялась. И в этот момент дверь сушильни распахнулась. На пороге стояла Сольвей. С яблочным ломтиком в руке. Она увидела их. Кайрана, всё ещё держащего Ладу за талию. Ладу, которая явно не выглядела оскорблённой. И покраснела так, будто это её только что застали у стены. — Ой. Лада закрыла глаза. Кайран не отпустил. Вот совершенно. Северный лорд, видимо, не видел причин смущаться. — Что случилось? — спросил он спокойно. Сольвей открыла рот. Закрыла. Потом быстро посмотрела на Ладу. И вдруг — впервые — не заплакала. Не побледнела. Не убежала. А смущённо, почти заговорщически сказала — Хельга велела узнать, вы уже закончили ругаться или вам принести ещё яблок. Лада уставилась на неё. Кайран медленно поднял бровь. Из-за двери донёсся громкий голос Хельги — Я такого не говорила! Сольвей впервые за всё время тихо, испуганно, но совершенно искренне засмеялась. И это, возможно, было не меньшее чудо, чем две луны над Ардейном. К вечеру стало ясно: Эйвора ударит. Не сразу. Не криком. Не открытым приказом. Такой человек не бьёт по лицу. Она подрезает опору. Первый знак пришёл через Вельмара. Он явился в кабинет Кайрана с книгами морских поставок и списком людей, которые якобы брали китовый жир за последние дни. Лада сидела у стола, разбирая записи вместе с Торвальдом. Кайран стоял у карты. Хрод был тут же. Сольвей, к удивлению всех, тоже осталась. Она сидела у окна с корзиной трав и делала вид, что просто перебирает их, но на самом деле слушала каждое слово. Лада это видела. Не прогоняла. Пусть слушает. Правда лечит больнее, чем ложь, но зато не оставляет гноя. Вельмар положил лист на стол. — Все выдачи жира за последние десять дней. Лада взяла список. Прочитала. Раз. Потом второй. — Как интересно. Кайран повернулся. — Что? — В списке есть Хельга. — Кухня берёт жир. — Есть Нильс. — Мастерская. — Есть маяк. Хрод кивнул. — Орн. — Есть рыбаки. — Лодки. Лада подняла глаза. — И есть Сольвей. Комната застыла. Сольвей выронила пучок трав. Кайран медленно посмотрел на управляющего. Вельмар выглядел безупречно скорбно. — Леди Сольвей брала небольшое количество очищенного жира для ламп в зимнем саду. — Когда? — спросил Кайран. — В день перед гибелью «Хальдора». Сольвей побледнела. — Я не брала. Эти три слова прозвучали так тихо, что Лада едва услышала. Но услышала. И поверила. Не потому что Сольвей не могла солгать. Могла. А потому что сейчас в её голосе был не страх разоблачения. А ужас человека, который впервые видит, как чужая рука пишет его имя рядом с преступлением. — Я не брала, — повторила девушка. Громче. Вельмар поклонился. — Возможно, распоряжение передала ваша горничная. — Нет. — Леди Сольвей, я лишь передаю запись кладовой. Торвальд резко сказал — Не моей рукой. Все посмотрели на него. Старик поднялся. — Эту выдачу записывал не я. Вельмар нахмурился. — Но книга кладовой... — Я сказал, не я. Лада медленно положила список на стол. Вот он. Удар. Не по ней. По Сольвей. По девочке, которая утром впервые сказала Эйворе «я хочу сама». К вечеру её имя оказалось в списке рядом с жиром для ложного огня. Быстро. Красиво. Показательно. Лада почувствовала холодную злость. Ту самую, хорошую. Рабочую. — Какая аккуратная подлость, — сказала она. Вельмар побледнел. — Миледи! — Что? — Вы снова делаете опасные заявления. — Нет. На этот раз я делаю наблюдение. Кайран молчал. Но лицо его стало таким, что Вельмар шагнул назад. — Сольвей, — сказал он. Девушка смотрела на брата огромными глазами. — Я не брала. — Я услышал. — Ты веришь мне? Пауза была короткой. Но для неё, наверное, вечной. — Да. Сольвей закрыла лицо руками. И заплакала. Но иначе. Не напоказ. Не для управления. А потому что её впервые не заставили доказывать свою невиновность слезами. Эйвора выбрала неудачный момент для входа. Или удачный. Смотря для кого. Она появилась на пороге кабинета в тёмном платье, с лицом тревожной родственницы. — Что случилось? Я услышала...И замолчала. Слишком поздно. Лада смотрела на неё. Кайран смотрел на неё. Сольвей плакала у окна. На столе лежал список. Вельмар стоял так, будто мечтал раствориться в стене. Эйвора перевела взгляд с одного лица на другое. И за долю секунды поняла, что сцена пошла не так. — Сольвей, дитя моё...Девушка вдруг подняла голову. — Не надо. Эйвора замерла. — Что? — Не надо. Голос Сольвей дрожал. Но она говорила. — Я не брала жир. Я не ходила к складам. Я не знаю, кто написал моё имя. И я не хочу, чтобы вы сейчас говорили, что я слишком чувствительна и мне надо прилечь. Тишина. Лада даже дышать перестала. Кайран тоже не двигался. Эйвора смотрела на Сольвей так, будто перед ней вдруг ожила статуя. — Дитя моё... — Я не дитя! Это прозвучало почти криком. Сольвей сама испугалась. Но не отступила. — Я не дитя, — повторила она тише. — Мне двадцать два года. Я сестра лорда Ардейна. И я не брала этот проклятый жир. Хельга, если бы была здесь, наверняка сказала бы что-то вкусное. Лада ограничилась тем, что медленно улыбнулась. Эйвора не улыбалась. Совсем. Кайран подошёл к сестре. Положил руку ей на плечо. — Я знаю. Сольвей всхлипнула. — Правда? — Правда. Эйвора тихо сказала — Конечно, мы все знаем, милая. Никто тебя не обвиняет. Лада посмотрела на неё. — Уже нет. Эйвора повернулась. — Простите? — Я сказала: уже нет. Потому что не получилось. На этот раз маска треснула сильнее. Не полностью. Но достаточно. — Вы заходите слишком далеко, Лада. Кайран сказал — Нет. Одно слово. И вся комната изменилась. Эйвора медленно перевела взгляд на него. — Кайран? — Не продолжайте. — Ты защищаешь её от меня? — Я защищаю свой дом. И вот это было уже ударом. Настоящим. Потому что Эйвора всю жизнь считала себя домом. Его памятью. Его совестью. Его нежностью. Его невидимой хозяйкой. А Кайран только что отделил дом от неё. Лада увидела, как в глазах тётки мелькнуло что-то тёмное. Не обида. Ярость. Старая. Холодная. — Как пожелаете, милорд, — сказала Эйвора. И поклонилась. Именно поклонилась. Не как родственница. Как подданная. Поклон был безупречным. И в этом была угроза. Она вышла. Вельмар дёрнулся следом. — Стоять, — сказал Кайран. Управляющий застыл. Лада взяла список. — Теперь давайте посмотрим, кто ещё получил жир в тот день. Вельмар сглотнул. А Сольвей, всё ещё бледная, вдруг поднялась, подошла к столу и встала рядом с Ладой. — Я тоже хочу смотреть. Кайран хотел возразить. Лада бросила на него взгляд. Не смей. Он понял. Не сказал ничего. Сольвей вытерла слёзы ладонью. Неловко. Совсем не аристократично. И посмотрела на список. — Вот это имя, — сказала она вдруг. Лада наклонилась. — Какое? — Рианна. — Кто это? Сольвей подняла глаза. — Моя горничная. Вельмар быстро сказал — Именно она могла взять жир по вашему распоряжению. — Нет, — сказала Сольвей. — Леди Сольвей... — Рианна уехала три дня назад. Пауза. Кайран медленно повернулся к управляющему. — Куда? Сольвей ответила сама — Тётя сказала, что её мать больна на материке. Рианну отправили с письмами. Лада почувствовала, как внутри всё щёлкнуло. Горничная Сольвей. Светловолосая? Возможно. Красивая? Возможно. Брала жир? По записи. Уехала сразу после. С письмами Эйворы. Прекрасно. Просто прекрасно. — Вельмар, — сказал Кайран очень тихо. — Кто подписал пропуск на выезд? Управляющий молчал. — Кто? — Леди Эйвора, милорд. Сольвей побелела. — Тётя? Лада смотрела на список. Потом на Сольвей. Потом на Кайрана. И понимала: вот она, настоящая трещина. Не в кладовой. Не в стене. В доме. Кайран медленно взял список со стола. — Закрыть ворота. Хрод кивнул. — Да.— Послать людей по южной дороге. Если Рианна ещё на острове — найти. Если ушла на корабле — узнать, на каком. — Да, милорд. — Вельмар. Управляющий поднял глаза. — Вы останетесь в замке. Без моего разрешения не покидать стены. — Милорд, вы подозреваете меня? — Да. Просто. Без «возможно». Без дипломатии. Вельмар побледнел до серости. Лада едва не сказала: наконец-то слово понравилось. Но промолчала. Потому что момент был слишком серьёзным. Сольвей стояла рядом, глядя в пустоту. — Она отправила Рианну, — прошептала она. Лада тихо сказала — Пока мы знаем только это. — Нет. Сольвей покачала головой. — Рианна не просила уехать. Она плакала. Сказала, что не хочет. А тётя сказала, что долг дочери — быть рядом с матерью. Лада закрыла глаза. Вот так. Опять долг. Любимое оружие. — Где комната Рианны? — спросила она. Сольвей посмотрела на неё. В глазах всё ещё стояли слёзы. Но теперь там было и другое. Злость. Первая настоящая. — Я покажу. Комната горничной находилась в боковом крыле, рядом с комнатами верхних служанок. Маленькая. Чистая. Почти пустая. Кровать. Сундук. Крючок для платья. Полка. Маленькое зеркало. Лада вошла первой. Следом Сольвей. Потом Бригта, которую позвали как свидетеля и помощницу. Кайран остался в коридоре. И правильно. Женские комнаты лучше смотрят женщины. В мужском взгляде слишком часто теряются мелочи. Сундук оказался почти пустым. Слишком почти. Лада присела. — Она уезжала надолго? — Так сказали. — Вещей мало. Сольвей кивнула. — Да. Бригта тихо добавила — Если бы служанка ехала на материк, взяла бы больше белья. Лада посмотрела на неё с одобрением. — Умница. Бригта покраснела. — Я просто... — Не оправдывайся за ум. Они начали искать. Не красиво. Не драматично. А как ищут женщины, которым нужно понять, куда делись правда, вещи и чужая жизнь. Под матрасом — ничего. В сундуке — старая лента, запасные чулки, иголки. За зеркалом — маленький засушенный цветок. На полке — гребень с двумя сломанными зубцами. Лада уже почти решила, что комнату вычистили, когда Сольвей вдруг застыла у стены. — Что? Девушка медленно подняла руку. На внутренней стороне деревянной панели возле кровати виднелась крошечная царапина. Не случайная. Лада подошла. Провела пальцем. Панель чуть подалась. — Нильса сюда. Кайран вошёл почти сразу. — Что нашли? — Пока дырку в вашей стене. — В моей? — Не радуйтесь, в маленькой. Нильс пришёл через несколько минут с ножом и тонким железным инструментом. Панель сняли быстро. За ней оказался узкий тайник. Внутри лежал свёрнутый кусок ткани. И маленькая записка. Лада не взяла сразу. Посмотрела на Сольвей. — Ты готова? Девушка сглотнула. — Нет. — Хорошо. Значит, честно. Она развернула ткань. Тёмная шерсть. С узкой серебристой вышивкой. Точно такая же, как обрывок со сторожевой площадки. Сольвей закрыла рот рукой. Кайран очень медленно выдохнул. Бригта побелела. Лада взяла записку. Бумага была тонкая. Почерк мелкий. Всего несколько слов. «Огонь ниже. После третьего удара. Не смотри назад». Сольвей зашаталась. Кайран подхватил сестру раньше, чем она упала. Лада смотрела на записку. И чувствовала, как злость внутри становится холодной. Очень холодной. Потому что это уже не намёки. Не предположения. Не яблоки, не бочки, не слухи. Это была инструкция. Кому-то. Рианне. Или через Рианну. — Почерк? — спросил Кайран. Сольвей, бледная как снег, прошептала — Не её. — Чей? Она подняла глаза. И посмотрела на Ладу. Не на брата. На Ладу. Потому что, возможно, уже понимала ответ, но не могла произнести. Лада медленно сложила записку. — Похож на женский. Кайран повернулся к ней. — Ты знаешь? — Нет. — Но думаешь. — Да.— О ком? Лада посмотрела на Сольвей. Потом на тёмный кусок ткани. Потом на дверь, за которой стоял дом, где слишком долго всё происходило тихо. — Я думаю, — сказала она, — что ваша тётя сейчас впервые за много лет совершила ошибку. И в этот момент где-то внизу, в главном зале, громко закричала женщина. Не от страха. От ярости. Голос Эйворы. Кайран резко повернулся к двери. Сольвей вздрогнула. Лада медленно поднялась. — Вот теперь, милорд, — сказала она, — чай закончился. Начинается настоящая семейная беседа.