Рагнара Мейра привезли в замок на рассвете. Не как пленённого лорда. Как человека, которого наконец вытащили из темноты за шиворот и поставили перед теми, чьими жизнями он распоряжался слишком долго. Он шёл сам. Связанный, мокрый, с рассечённой губой, с грязью на сапогах и с той же холодной насмешкой в глазах. Даже сеть, которой его поймали у западных рифов, не забрала у него главного — привычки смотреть на людей так, будто они уже проиграли, просто ещё не поняли. Лада стояла у ступеней вместе с Кайраном. Он держался прямо. Слишком прямо. Повязка под тёмным камзолом уже пропиталась кровью, но лицо оставалось неподвижным, и только Лада видела, как побелели пальцы его правой руки на перилах. — Если упадёшь, — тихо сказала она, не поворачивая головы, — я сначала тебя спасу, а потом убью. — Порядок странный. — Я практичная. — Заметил. — Плохо заметил. Ты всё ещё стоишь. Он чуть усмехнулся. — Не при нём. Рагнар поднял голову, будто услышал. Может, и услышал. Такие люди слышат то, что им не предназначено. В этом половина их силы и почти вся мерзость. Хрод толкнул пленника к нижней площадке. — На колени. Рагнар даже не посмотрел на него. — Я стоял перед королями портов, мальчик. Не думаю, что стану на колени перед чужим псом. Хрод улыбнулся. Очень спокойно. — Я не пёс. Я человек, который может случайно забыть, что у пленников должны быть целые зубы. — Хрод, — сказал Кайран. — Да, милорд. Но взгляд Хрода обещал Рагнару много личных подробностей позже. Во двор начали сходиться люди. Рыбаки из нижней деревни. Работники складов. Слуги. Стража. Женщины с платками на плечах. Мужчины с лицами, на которых ночная усталость смешалась с чем-то гораздо более тяжёлым. Они смотрели не только на Рагнара. На ящики. На книги. На мокрые рыбацкие сети, ещё пахнущие морем и камнем. На Сольвей, стоявшую чуть позади брата, бледную, но уже не сломанную. На Эйвору, которую вывели под охраной в тёмном платье без украшений. Впервые леди Эйвора выглядела не хозяйкой чужих чувств, а женщиной, которую заставили стоять среди последствий собственных решений. Лада заметила, что она не смотрит на Рагнара. Ни разу. Смотрит на Сольвей. И это было важнее. Рагнар же смотрел именно на Кайрана. — Красивое собрание, племянник, — сказал он. — Почти суд. — Суд будет потом. — А сейчас? Кайран спустился на одну ступень. Лада хотела удержать его. Не стала. Иногда мужчина должен стоять сам, даже если упрямый организм считает иначе. — Сейчас люди услышат правду. Рагнар рассмеялся. Хрипло. Сухо. — Люди не любят правду. Они любят виноватых. — Сегодня им повезло. У них будет и то и другое. По двору прошёл глухой шорох. Не смех. Не одобрение. Скорее вдох. Северяне редко аплодируют. Они запоминают. Хрод бросил на стол перед ступенями первую книгу. Потом вторую. Третью. Кожаные переплёты глухо ударялись о доски, как мокрые камни. — Записи грузов, — сказал Кайран. — За семь лет. Во дворе кто-то ахнул. Семь лет. Лада видела, как это число проходит по людям, как холодная волна. Для одних — просто время. Для других — годы вдовства. Годы пустых мест за столом. Годы детей, которые росли без отцов. Годы, когда море обвиняли в том, что сделали люди. Торвальд вышел вперёд. Старый кладовщик держал в руках раскрытую книгу, и лицо у него было серым, но голос — крепким. — Здесь клейма кораблей, которые считались погибшими. «Белая чайка». «Мара». «Хальдор». «Три сестры». «Северный венец». И ещё двенадцать. В толпе вскрикнула женщина. Резко. Коротко. Так кричат не от неожиданности, а когда старое горе вдруг получает имя убийцы. Рагнар даже не моргнул. Лада смотрела на него и думала: вот почему он страшен. Не потому что ненавидит. Ненависть хотя бы живая. А потому что чужая боль для него — просто расходная строка. Хрод вывел Вельмара. Управляющий едва держался на ногах. Не от раны — от страха. Ночью он говорил охотно, потому что боялся Рагнара. Теперь боялся всех сразу. Это делало его почти честным. Почти. — Говори, — сказал Кайран. Вельмар облизнул губы. — Схема началась не с «Хальдора». И не при лорде Кайране. Сначала мы... мы переправляли часть грузов, найденных после настоящих крушений. — Мы? — спросила Лада. Он посмотрел на неё с ненавистью. Маленькой. Бессильной. — Я. Ингар. Арвик. Люди на северных хуторах. Люди в порту. — И Рагнар? Вельмар замолчал. Рагнар усмехнулся — Осторожнее, Вельмар. Даже крыса может умереть достойно, если вовремя закроет пасть. Вельмар побелел. Кайран шагнул вниз. Но Лада опередила его. Она спустилась на одну ступень и посмотрела на управляющего так, как смотрела когда-то на проворовавшегося завскладом в старой жизни: спокойно, почти устало, без всякой веры в драму. — Вельмар. — Что? — Он уже проиграл. Рагнар медленно повернул к ней голову. Лада даже не посмотрела на него. — Сейчас у тебя редкий шанс перестать быть мусором в красивом камзоле и стать полезным свидетелем. Не благородным. До благородства тебе идти пешком через три зимы и без сапог. Но полезным. В толпе кто-то нервно фыркнул. Вельмар сглотнул. — Рагнар Мейр руководил всем. Слова прозвучали тихо. Но двор услышал. Весь. — Он не всегда появлялся сам, — продолжил Вельмар быстрее, будто боялся, что если остановится, уже не сможет. — Через знаки. Через письма. Через Мейру. Через Ингара. Он знал маршруты. Решал, какой корабль оставить, какой пустить на рифы. Сначала мы брали грузы после бурь. Потом... — Потом начали делать бури сами, — сказала Лада. — Да. Сольвей закрыла глаза. Эйвора пошатнулась, но не упала. Хельга, стоявшая в толпе с руками, сжатыми в кулаки, тихо сказала — Свет над нами. И впервые эта фраза прозвучала не как привычка. А как просьба. Руна пришла с Астрид на руках позже всех. Лада увидела их почти сразу. Молодая вдова стояла у края толпы, бледная, с сухими глазами. Наверное, слёзы закончились. Астрид прижималась к её шее и смотрела на двор огромными глазами, не понимая, почему взрослые так страшно молчат. Лада шагнула к ним. Кайран тоже увидел. И весь двор увидел, как лорд Ардейна, раненый, бледный, после бессонной ночи, спустился до конца лестницы, подошёл к вдове матроса и склонил голову. Не перед толпой. Перед ней. Руна вздрогнула. — Милорд... — Эрик пытался предупредить нас, — сказал Кайран. — Он умер не зря. Я не скажу, что это утешение. Это не оно. Но его имя будет первым в книге тех, кому Ардейн обязан правдой. Руна закрыла лицо ладонью. Астрид вдруг протянула руку и коснулась рукава Кайрана. — Папа нашёл плохую звёздочку? Кайран замолчал. Лада почувствовала, как у неё сжалось горло. — Да, воробей, — сказал он наконец. — Нашёл. — Она больше не будет гореть? Он посмотрел на Рагнара. Потом на море за стенами. — Нет. Рагнар усмехнулся — Какая трогательная сцена. Лада повернулась к нему. — Знаете, что самое забавное? — Просветите. — Вы так долго хотели доказать, что дом Вельд гнилой, что не заметили: гнилью оказались вы. И вас просто вырезали. Его лицо чуть изменилось. Совсем немного. Но она увидела. Больная гордость. Вот его настоящее слабое место. Не деньги. Не власть. Не даже обида. Желание быть признанным. И теперь его признавали только преступником. — Дом Вельд построен на лжи, — сказал он. Эйвора вдруг шагнула вперёд. Стражник хотел удержать её, но Кайран поднял руку. — Пусть. Тётка спустилась медленно. С каждым шагом она словно сбрасывала часть прежней брони. Не становилась мягче. Нет. Эйвора не умела быть мягкой без ножа внутри. Но сейчас нож повернулся к ней самой. Она остановилась напротив Рагнара. — Да, — сказала она. Толпа замерла. — В этом доме была ложь. Я её берегла. Кормила. Называла осторожностью. Называла защитой. Называла памятью о Майре. Но это была ложь. Рагнар прищурился. — Эйвора... — Молчи. Слово хлестнуло так, что даже Хрод поднял брови. Эйвора стояла прямо, и сейчас в ней вдруг снова появилась та сила, из-за которой она десятилетиями держала дом в руках. Только впервые эта сила не пряталась за лаской. — Ты пришёл к нам после смерти Майры, — сказала она. — Ты говорил, что хочешь только справедливости. Потом — денег. Потом — влияния. Потом — молчания. Я думала, если платить тебе частью, ты не заберёшь всё. Я думала, если держать Сольвей рядом, ты до неё не доберёшься. Я думала, если молчать, дом устоит. Она повернулась к людям. — Я думала неправильно. Сольвей стояла неподвижно. Слёзы текли по её щекам, но лицо было ясным. Кайран смотрел на Эйвору так, будто видел её впервые. Лада понимала: такие признания не смывают кровь. Не возвращают мёртвых. Не делают виновного невинным. Но иногда без них невозможно начать чистить рану. Эйвора снова посмотрела на Рагнара. — Ты не мстил дому. Ты делал то же, что, как ты говорил, сделали с тобой. Брал слабых и заставлял их платить за чужие грехи. На этот раз он ударил словом почти без маски — Ты всегда была слишком умна, чтобы оставаться всего лишь тенью сестры. Эйвора улыбнулась. Страшно. — А ты всегда был слишком ничтожен, чтобы стать чем-то, кроме чужой беды. Он дёрнулся. Хрод удержал его. В толпе впервые прокатился шум. Кайран поднял руку. — Рагнар Мейр будет передан портовому суду с книгами, свидетелями и грузами. Вельмар — тоже. Арвик и Ингар — под стражей до суда. Все, кто даст показания добровольно, будут услышаны. Все, кто скрывает грузы, людей или записи, — ответят как соучастники. — Суд? — Рагнар рассмеялся. — Ты правда думаешь, материковый суд чище твоих складов? — Нет, — сказал Кайран. — Поэтому копии книг уже идут в три порта, в два торговых дома и к северному совету. Если один суд ослепнет, другие захотят его глаз. Лада повернулась к нему. Он не смотрел на неё. Но уголок его губ дрогнул. Ах ты ж северный стратег. Она почти гордилась. Почти. Хрод ухмыльнулся открыто. — Письма ушли ночью, — сказал он. — С разными людьми. Разными дорогами. Одного даже Хельга отправила с корзиной пирогов. Хельга из толпы рявкнула — Не пирогов, а лепёшек! Пироги я преступникам не доверяю! И вот тут двор впервые рассмеялся. Не громко. Не весело даже. Но живо. И этот смех стал первым настоящим звуком после долгой ночи. Рагнар перестал улыбаться. Вот теперь он понял. Не всё. Но главное. Его лишили не свободы. Его лишили управления. Он больше не держал всех за страх, письма, тайные ходы и чужие слабости. История вышла из его рук. — Уведите, — сказал Кайран. Рагнара повели через двор. Люди расступались. Не из уважения. Из отвращения. Когда он проходил мимо Руны, она вдруг шагнула вперёд. Хрод напрягся. Но женщина не ударила. Не закричала. Просто посмотрела Рагнару в лицо и сказала — Моей дочери три года. Она уже храбрее вас. Это оказалось сильнее пощёчины. Рагнар отвернулся первым. Лада увидела. И запомнила. После двора началась работа. Не красивая. Не громкая. Та самая, без которой любая победа превращается в рассказы у камина. Кайран хотел лично идти в кабинет, допрашивать, подписывать, отдавать распоряжения, проверять охрану, считать грузы и, возможно, заодно удерживать кровоточащее ребро силой характера. Лада сказала — Нет. Он посмотрел на неё. — Я лорд. — А ещё ты дырявый. Хрод, стоявший рядом, отвернулся к стене. Кайран медленно вдохнул. — Лада. — Нет. Сейчас лекарь. Потом кабинет. Если упадёшь в обморок перед людьми, я скажу всем, что это была демонстрация слабой материковой моды. — Я не упаду. — Проверять не будем. — У меня дела. — У тебя кровь. — Она уже была. — Вот именно. Хватит коллекционировать. Хрод всё-таки не выдержал — Милорд, я бы послушал миледи. Кайран повернул голову. Хрод поднял руки. — Просто мнение человека, который хочет дожить до ужина. Сольвей тихо сказала — Брат, пожалуйста. Это сработало. Не сразу. Но сработало. Кайран посмотрел на сестру. Потом на Ладу. Потом сдался с видом человека, который запомнил все имена предателей. — Полчаса. — Час, — сказала Лада. — Полчаса. — Час и суп. — Суп? — Да. Хельга готовит. Попробуешь отказаться — она тебя добьёт быстрее меня. Кайран закрыл глаза. — Свет над нами. — Вот. Уже молишься. Значит, состояние серьёзное. Лекарь промыл рану, зашил бок, перевязал плечо и несколько раз пытался выгнать Ладу из комнаты. Безуспешно. Она стояла рядом, держала чистую ткань, подавала воду, смотрела, чтобы Кайран не делал вид, будто боль — это слухи, распространяемые южанами. — Ему нужен покой, — сказал лекарь. — Скажите ему, — ответила Лада. — Милорд... — Я слышал. — Покой. — Я слышал. — Он не понял, — сказала Лада. — Повторите медленнее. Кайран посмотрел на неё с такой усталой нежностью, что лекарь вдруг кашлянул и занялся коробкой с иглами. Когда они наконец остались одни, комната стала слишком тихой. За стенами двигался замок: кто-то нёс ящики, кто-то бежал по лестнице, внизу перекликались стражники, в кухне Хельга наверняка спасала весь мир похлёбкой. А здесь был только огонь, запах трав, кровь на снятых повязках и Кайран, сидящий на краю постели, бледный, но живой. Лада стояла перед ним и смотрела на его перевязанное плечо. — Ты понимаешь, что я не шучу? — Обычно да. — Сейчас точно не шучу. — Понимаю. — Ещё один такой героический выпад, и я заведу цепь. — Для меня? — Для себя. Чтобы не бросаться следом. Он поднял глаза. И вся её злость вдруг сломалась. Потому что он понял. Не слова. То, что под ними. Страх. Тот самый, который она не хотела показывать во дворе, у рифов, у горящего склада, в соляных тоннелях. Он протянул руку. Лада колебалась только секунду. Потом подошла. Он обнял её за талию и прижался лбом к её животу. Молча. Без попытки быть сильным. И это оказалось страшнее любых признаний. Она положила ладони ему на волосы. Длинные. Тёмные. Ещё пахнущие дымом и морем. — Я не могу терять тебя, — сказала она тихо. — Не потеряешь. — Не обещай то, что не зависит только от тебя. — Тогда обещаю другое. — Что? Он поднял голову. — Буду возвращаться. Лада закрыла глаза. Вот это было правильно. Не «не ранят». Не «не случится». Не мужская глупость, которой так любят прикрывать невозможное. Буду возвращаться. — Принимается, — сказала она. — А ты? — Что я? — Тоже. Она хотела отшутиться. Не смогла. Слишком поздно для шуток такого сорта. — Буду, — сказала она. Он притянул её ближе. И поцеловал не так, как ночью. Не с голодом. Не с яростью. А медленно, глубоко, почти осторожно. Как человек, который уже знает цену телу, дыханию, крови, возвращению. Лада ответила. Потому что в этом поцелуе не было топтания вокруг желания. Оно уже случилось. Теперь было другое. Дом. Выбор. Страх потерять. И ещё что-то, о чём она пока не хотела думать слишком прямо, потому что внутри после ночи у западных рифов, после пожара, после любви и крови поселилась странная тихая уверенность: её жизнь здесь не просто продолжается. Она пускает корни. Кайран отстранился первым. — Ты побледнела. — Если ты скажешь, что мне нужен покой, я ударю тебя твоей же подушкой. — Я хотел сказать, что тебе нужен суп. Она моргнула. — Ты учишься. — Быстро. — Подозрительно быстро. — Хороший учитель. Она вздохнула. — Опять опасно милый. — Это плохо? — Очень. Мне сложнее ругаться. — Не верю. — Правильно. Сольвей нашла Эйвору вечером. Не сразу. После всех приказов, показаний, слёз Руны, возвращения Рианны, которой наконец позволили увидеть живую Сольвей и расплакаться так, что даже Хельга ушла «проверить печь», хотя в комнате печи не было. После того как Мейру посадили отдельно, под охрану, и она начала говорить. После того как стало ясно: Рагнар держал людей не только угрозами, но и чужими тайнами, долгами, письмами, памятью о незаконных детях, о давних преступлениях, о страхах старых родов перед скандалом. После всего этого Сольвей пошла в западные комнаты. Лада не остановила. Кайран хотел. Лада покачала головой. — Пусть. — Она может не выдержать. — Выдержит. — Ты уверена? — Нет. Но ей нужно узнать, что выдержит. Он замолчал. Сольвей вошла к Эйворе одна. Но дверь осталась приоткрыта. Не для подслушивания. Для безопасности. Лада стояла в коридоре у окна и смотрела на снег. Кайран — рядом, упрямо стоял, хотя лекарь велел лежать. Спорить с ним сейчас было бесполезно. Она решила выбрать битву позже. Голос Сольвей был тихим, но достаточно ясным. — Вы знали, что мама боялась Рагнара. — Да.— Вы знали, что отец что-то нашёл. — Позже. — Вы знали, что Вельмар связан с ним. Долгая пауза. — Подозревала. — И оставили его. — Я думала, если уберу его резко, Рагнар ударит. — Он всё равно ударил. — Да. Сольвей молчала. Потом сказала — Я всю жизнь думала, что слабая. Эйвора не ответила. — А оказалось, вы просто боялись, что если я стану сильной, то начну задавать вопросы. — Да, — сказала Эйвора. Одно слово. Честное. Позднее. Но честное. Сольвей выдохнула так, будто это слово наконец разрезало последнюю верёвку. — Я не знаю, что с вами будет. — Кайран решит. — Нет. Лада подняла глаза. Кайран тоже. В комнате Сольвей продолжила — Кайран решит как лорд. А я решу как я. Эйвора тихо спросила — И что ты решила? — Я не хочу, чтобы вы исчезли из моей жизни так, будто ничего не было. Это тоже ложь. Пауза. — Но я больше не буду жить под вашей рукой. Голос Эйворы дрогнул — Сольвей... — Нет. Вы будете говорить со мной только правду. Если не сможете — молчите. Но больше никаких красивых клеток. Лада закрыла глаза. Вот и всё. Не прощение. Не проклятие. Граница. Иногда это важнее. Сольвей вышла через несколько минут. Глаза красные. Лицо усталое. Но спина прямая. — Я хочу завтра пойти к Руне, — сказала она Кайрану. — Не с милостыней. С делом. — Каким? — Эрик погиб из-за нас. Не только из-за нас, я знаю. Но дом должен отвечать. Я хочу, чтобы семьи погибших получили долю от найденных грузов. Не подачку. Долю. И чтобы их дети учились при замке, если захотят. Кайран долго смотрел на неё. Потом кивнул. — Хорошо. Сольвей выдохнула. — И я хочу заниматься этим сама. — С Хродом и Торвальдом. — Согласна. Лада подняла бровь. — Учишься договариваться? Сольвей устало улыбнулась. — У меня ужасная наставница. — Зато эффективная. — Да. Кайран вдруг притянул сестру к себе и поцеловал в макушку. Сольвей вцепилась в него. Не как раньше. Не требуя. Просто потому, что брат жив. И она жива. И между ними наконец не стоит чужая рука, управляющая слезами. Лада отвернулась к окну. Пусть будет их момент. За окном падал снег. Тихо. Мягко. На Ардейн, который пережил слишком много шума. Ночью Лада проснулась от голода. Это было настолько нелепо, что она несколько секунд лежала и молча смотрела в потолок. Потом повернулась к Кайрану. Он спал на спине, потому что бок был перевязан и лекарь строго запретил любые подвиги, включая героическое переворачивание. Рука его всё равно лежала рядом с ней, пальцы касались её бедра поверх одеяла. — Спишь? — прошептала она. — Нет. — Ты невозможен. — Ты проснулась. — Я тихо. — Ты думаешь громко. — Это уже обвинение из области семейного произвола. Он открыл глаза. — Что случилось? — Ничего. — Лада. — Я хочу есть. Он моргнул. Потом улыбнулся. Медленно. Слишком довольно. — Что? — Ничего. — Не смей так смотреть. — Как? — Как будто в этом есть особый смысл. — А есть? — Нет. — Уверена? Лада села и сразу пожалела: тело отозвалось усталостью, ночами без сна, скачками, дымом, страхом и всем, что она героически игнорировала последние дни. — Я просто хочу есть. Кайран тоже начал подниматься. — Лежи, — сказала она. — Я позову Бригту. — Ты ранен. — Голос не ранен. — Кайран. Он всё равно потянулся к колокольчику. Лада перехватила его руку. — Я сама схожу. — Нет. — Я в кухню, не на рифы. — В этом доме кухня иногда опаснее рифов. — Только если Хельга в плохом настроении. — Она всегда в плохом настроении. — Это неправда. Иногда она просто громкая. Он смотрел на неё. Сонный. Раненый. Упрямый. Её. От этого слова внутри стало слишком тепло. Лада наклонилась и поцеловала его в уголок губ. — Я вернусь. — С едой? — Если повезёт. — Тогда иди. — Вот так быстро отпускаешь? — Голодная жена опаснее преступников. — Наконец-то мудрость. Она накинула халат и вышла в коридор. Замок ночью был другим. После разоблачений, арестов, пожара и судорожного дня он не спал полностью, но устал так, что даже камни будто дышали тише. У дверей стояла стража. В дальних переходах горели лампы. Где-то внизу переговаривались люди. Кухня, конечно, была жива. Хельга сидела у стола и чистила яблоки. Одна. В ночной тишине. С огромным ножом. И видом женщины, которая может одновременно печь пироги, вести войну и воспитывать богов. Она подняла глаза. — Ага. Лада остановилась. — Что ага? — Я ждала. — Почему? — Потому что после таких дней либо плачут, либо едят. Вы не из тех, кто плачет первым. Лада села за стол. — Есть что-нибудь? Хельга встала, подошла к печи, достала миску густой похлёбки, хлеб, сыр и маленький пирог. — Это... — Яблочный. Лада посмотрела на неё почти с любовью. — Хельга. — Ешьте. — Если бы я была мужчиной, я бы сделала вам предложение. — Я бы отказала. Слишком хлопотно. Лада рассмеялась. И вдруг поняла, что смех получился немного мокрым. Хельга сделала вид, что не заметила. Мудрая женщина. Лада ела. Медленно. Жадно. Тепло расходилось по телу, и вместе с ним приходило странное чувство: она всё ещё здесь. Жива. После рифов, огня, болтов, тоннелей, чужих заговоров и своей собственной смерти в другом мире. — Хельга. — Что? — А если женщина просыпается ночью от голода, это у вас считается плохим знаком? Кухарка замерла. Очень медленно повернула голову. Посмотрела на Ладу. Потом на миску. Потом снова на Ладу. — Миледи. — Что? — Я кухарка, не повитуха. — Я просто спрашиваю. — А я просто думаю, что милорд завтра начнёт улыбаться как дурак, если услышит такие вопросы. Лада подавилась хлебом. — Хельга! — Что? Я женщина старая, но не слепая. Вы двое ходите последние дни так, что даже мешки с мукой всё поняли. — Мешки с мукой пусть занимаются собой. Хельга хмыкнула. — Рано ещё знать точно. Лада замолчала. Вот теперь сердце ударило иначе. Тихо. Глубоко. Не страхом. Не совсем. — Я не знаю, возможно ли так быстро... — Всякое бывает. — Хельга. — Что? — Не говорите ему. Кухарка посмотрела на неё серьёзнее. — Не скажу. Это ваше. Лада кивнула. И вдруг положила ладонь на живот. Совершенно машинально. Едва заметно. Ничего ещё нельзя знать. Ничего. Может, просто усталость. Может, голод после стресса. Может, молодое тело требует еды за все прожитые кошмары. Но мысль уже появилась. Маленькая. Тёплая. Пугающая. Как первая искра в печи. Хельга поставила перед ней ещё кусок пирога. — Ешьте. — Я уже... — Ешьте, говорю. На всякий случай. Лада посмотрела на неё. Потом на пирог. Потом всё-таки взяла. — Практичная романтика? — Она самая. Когда Лада вернулась в спальню, Кайран не спал. Разумеется. — Ты долго. — Я добывала провиант. — Успешно? — Очень. Он протянул руку. Она легла рядом. Осторожно, чтобы не задеть рану. Но он всё равно притянул её к себе. — Ты пахнешь яблочным пирогом. — Это лучше, чем дымом и кровью. — Намного. Он коснулся губами её волос. — Всё хорошо? Лада замерла. Сказать? Нет. Рано. Слишком рано. И слишком хрупко. Она повернулась к нему и положила ладонь ему на грудь. — Сейчас да. Он смотрел на неё в темноте. — Сейчас? — Не порть хорошее мгновение вопросами. — Хорошо. Он накрыл её руку своей. И не спросил. Проклятый внимательный мужчина. За окном над Ардейном горело северное сияние. Мора и Лель светили сквозь облака. А Лада лежала рядом с мужем и впервые думала не только о том, как выжить в этом мире. А о том, кто может родиться в нём после неё. И эта мысль была страшнее всех рифов. И прекраснее всего света над морем.