— Отец! Отпусти его! — услышал я выкрик и только сейчас понял, что сжимал в руке горло одного из пойманных бойцов во время сражения.

Отпустив его, недоумённо уставился на сына и получил в ответ такой же взгляд, полный злобы. Осмотревшись по сторонам, почувствовал страх в ауре окружающих. Выругавшись, ушёл в разлом, подальше от бойцов.

Это уже не первый раз со мной такое происходит. Всё началось после этих массовых тренировок, когда Первые прекратили свои боевые действия и мне не нашлось лучшего применения, чем тренировать бойцов массово.

Дерьмо какое-то. И Йона рядом нет, чтобы спросить о том, что со мной. Ту-роу и его соратникам, при всём уважении, я не доверяю, а больше-то и некому. Даже с Порохом или Кирой не поговорить. Когда я начинаю чувствовать эту силу, эту…

Я вновь выругался и лишь затем пришёл в себя.

Конечно же, я понимаю, в чём причина, сколько можно себе врать? Всё очевидно.

Долбанная Система. Я ни у кого не видел навыков с названием Пустоты в ней. Это имя Системы. Серая Пустота — так её называл Йон. Все эти навыки, разломы, вся эта энергия — это её рук дело. Всё это — Система. Мы находимся внутри неё. И я думаю, что она мне «загрузила» слишком сильный навык. «Защитник Пустоты».

Энергия во мне требует выхода, и в обычную пустоту её не выпустить. Мне нужно что-то убить, переработать опыт… для Системы, чтоб она сдохла вслед за Первыми, которые не показывались в последнее время. Ждут, твари. Знают, что сдохнут, если полезут к нам.

И куда только подевалась ясность сознания? После взятия мифрила мне стало хуже в разы, и чувствую, что это ещё не предел.

Зверею просто. Чувствую, что весь этот её опыт, пена или шум, как это называл Йон, полученный в таком огромном количестве, не мог не оставить после себя какой-то след.

Помогало только отвлечение. Что-то, что было куда серьёзнее внутренних проблем.

Три года подготовки к самой грандиозной войне в истории — это, конечно, много и одновременно ничто.

Альянс адаптировался к тому, что предстоит. И больше всего меня напрягал моральный вопрос. Люди, которые понимали, что им не достичь самых высоких рангов и фактически на поле предстоящего боя они будут лишь приоритетными, лёгкими целями, в какое бы снаряжение или броню ни облачались, даже если речь идёт о танках.

Это ужасно меня раздражало. Адаптация выглядела вот как: золотые ранги научились умирать правильно. Это звучит цинично, но иначе не скажешь. Они выработали тактику размена, при которой гибель двадцати золотых рангов позволяла удержать позицию достаточно долго, чтобы один из платиновых успел переместиться и добить Первого. Двадцать к одному — это ещё показатели лучших результатов прошедших сражений. В реальности же… были случаи, когда и сотни не хватало.

Платиновые ранги, естественно, развивались медленнее, чем золотые, но прогресс был в этом направлении существенным. То, что я сделал, назвав сына именем погибшего капитана, послужило толчком к тому, что новое поколение, которое выросло исключительно в условиях Системы и её бесконечных угроз, сейчас носило на себе имена погибших бойцов. Молодые, кипящие энергией и силой, имеющие одного врага, все они желали одного и того же — уничтожения Первых. И в духе молодых, из-за унаследованных имён, они начали называть себя «Легионом мертвецов». Пафосно, глупо, и всё же столь гротескное название к ним пристало.

Из Поселений пришло то, что сложно переоценить: опыт и знания четырёх циклов. Всё это легло в основу новых программ подготовки. Оптимизировавшись, скорость набора рангов среди бойцов выросла примерно втрое.

Норен стал проходным двором. Я сам открывал туда порталы, убеждался, что переход безопасен для конкретного бойца, и выпускал их туда малыми группами. Не всех, разумеется, — тех, кто был достаточно близко к следующему рангу, чтобы риск оправдывался.

Первые визиты в платиновые миры стоили нам людей. Несколько бойцов не выдержали давления, не потому что не хватило силы, — не хватило чего-то другого, чему у нас до сих пор не было точного названия. Существовал какой-то предопределённый порог, выше которого, при всём старании, разумный попросту не мог перескочить. Наверное, им не хватало готовности оставить за спиной всё знакомое и броситься в последний бой, зная, что, скорее всего, уже никого не увидишь из своих. Поэтому за развитием в платиновых мирах пришлось следить особенно. Благо, Ту-роу сам вызвался работать на этом направлении, под носом у врага.

Те, кто выдержал и получил заветный мифриловый ранг, возвращались иными. И изменения, которые я чувствовал, касались не только их новой силы.

Это наблюдение было тонким, и я сделал его не сразу. Просто начал замечать кое-что общее: бойцы, прошедшие через Норен или подобные ему миры, больше не задавали определённого типа вопросов. Тех, что начинаются со слова «почему», например. Почему именно мы, почему так много потерь, почему Система устроена именно так. Эти вопросы исчезали. Оставались другие: что нужно сделать, когда, в каком порядке.

Прагматика вместо философии. Не знаю, хорошо ли это, я никогда не любил военщину, а это была, как могло показаться изначально, именно она. Но нет, это было не так. Я чувствовал, как сильно они хотят… убивать. И чем сильнее ощущался воин мифрилового ранга, тем сильнее было это тонкое ощущение с моей стороны.

Возможно, Система превратила нас в живое оружие в попытке противостоять Первым. Ответов ни у меня, ни у кого-либо другого о её замыслах не было. Да, она озвучила это прямо, что хочет истребить Первых, и всё же… я не знал, стоит ли верить этому существу, если вообще можно называть Систему чем-то живым, похожим на людей по мышлению. Сомневаюсь, что это так.

Первые в последнее время затихли настолько, что уже около полугода мы не фиксировали ни одного контакта. Разведчики, которых теперь посылали исключительно группами из платиновых бойцов с прикрытием кого-то из мифрила, возвращались с пустыми руками. Никаких следов, аур или чего-то, что я мог бы прочувствовать маяком.

Это молчание было в какой-то степени даже хуже, чем постоянные атаки.

Когда враг нападает, ты понимаешь, где он. Когда враг молчит, ты не понимаешь ничего, и именно это незнание съедает изнутри куда эффективнее любой видимой раны.

Я забросил тренировки личного состава, перестав на них появляться. Поначалу сократил их до одной в неделю, потом до одной в две и так до тех пор, пока не заменил их сражением в разломах. Другим я объяснял это очень просто: разломы дают опыт, опыт нужен для роста навыков, что, следовательно, делает самого сильного бойца Альянса — меня, сильнее. Значит, закрытие разломов намного важнее, чем тренировки.

В какой-то степени это было правдой, но не совсем полной.

Вся правда заключалась в том, что я перестал доверять себе рядом с живыми людьми.

Случай с бойцом на плацу не был единственным. Были и другие, причём много. От разлитой ауры и злости на ровном месте во время совещания до опасного момента с Лиром, когда я чуть было не убил Лира — спас лишь его защитный навык, активировавшийся вовремя.

Но я несколько часов после этого просто стоял в Осколке и смотрел в небо, которое сам же и создал здесь. Да и он, наверное, всё же заметил, что со мной что-то не так. Как и с ним самим, и с другими, достигшими мифрила.

Так что не только «Легион мертвецов» принял своё название. Мы все тут, в какой-то степени, были мертвы.

Разломы были безопасным выходом. Там не было никого из тех, кого я мог случайно сломать. Только монстры, которые хотели меня убить, и которых я убивал в ответ, получая за это крупицы силы. Простая, честная транзакция. Энергия внутри требовала работы, и я давал ей работу там, где это не причиняло вреда своим.

Я носился по разломам, не задерживаясь нигде дольше, чем на пару часов. Находил новый разлом, заходил, зачищал, получал опыт, уходил. Снова разлом, снова зачистка, снова уход. Это стало ритмом, которому я следовал и которым жил, ожидая скорого конца. Это помогало, когда я останавливался дольше чем на несколько часов, — «оно» начиналось. Это давление изнутри, это ощущение, что сила ищет выход и не находит достаточно подходящего.