Пока жду няню, сижу на кухне, перед ноутбуком. На экране — форма заявления о расторжении брака на Госуслугах. Все поля заполнены: наши данные, дата заключения брака, номер свидетельства.

В последний раз, вместе с колёсиком мышки, прокручиваю в голове тридцать пять лет брака: наша свадьба, выписка из роддома, первый год жизни нашего сына. Наши переезды, его погоны, мои бессонные ночи...

Вспомнить все и…

… и отпустить…

Щёлкаю мышкой, и через несколько секунд на экране появляется «Заявление принято».

А вместе с ним принято и решение, которое я ни за что не изменю, и значит, пришло время поговорить с Оводовым.

Я не делаю ничего тайком — привыкла решать все открыто. Тайны, козни — не про меня. Поэтому оставляю спящего Богдана с няней и еду в штаб.

Выйдя из автобуса, глубоко вдыхаю морозный воздух. Март в этом году выдался злым — снег и не думает таять, ветер пронизывает до костей. Я кутаюсь шубу и шагаю к военной части.

— Ирина Евгеньевна! — вахтёр на проходной вскакивает, едва меня замечает. Он молодой, совсем зелёный, но меня знает. Ещё бы — жена полковника, генеральша. — А вы к кому?

— Оводов у себя?

— Так, э-э-э, — заикается. — Никак нет.

— Я подожду.

Иду дальше по коридору, в самом конце которого спиной стоит замполит Бережной. Услышав шаги, поворачивается, видит меня и тут же расплывается в улыбке. Человек он простой, душевный, с подчиненными на «ты», но без панибратства. Мы с ним в комитете пересекались — помогает с документами иногда.

— Ирина Евгеньевна! Какими судьбами? — он останавливается, протягивает руку для пожатия. — Как там у вас карантин-то? Закончился?

Замираю.

— Карантин?

— Ветрянка же, — мнётся замполит. — Григорий Андреевич попросил не афишировать, что он здесь ночует, а то смешно же, такой грозный, а ветрянку у маленького испугался.

Бережной стоит передо мной с искренним беспокойством, а я чувствую, как внутри поднимается горькая усмешка.

— Взрослые гораздо хуже переносят болезнь, чем дети, а Григорий Андреевич не привит, так что это разумная мера. Но Богдан уже идет на поправку.

Получается, он все эти дни ночевал на работе и просто придумал историю про болезнь ребёнка, чтобы не пришлось никому объяснять, почему он не может вернуться домой. Чтобы лицо сохранить.

И ведь никто не усомнился. Все приняли за чистую монету.

— Ну и слава Богу, — выдыхает Бережной. — А то мы тут переживали. Он у нас здесь ночевал, в гостевой комнате, на диване, значит. Разве ж это отдых в его положении? В наших условиях — сами знаете. Спину сорвет, а дальше-то... Э-э-э... — машет неопределенно рукой. — А вы, собственно, по какому делу?

— По личному, Егор. Очень нужно увидеть мужа, пустишь?

Щурится удивленно:

— Так нет его, Ирина Евгеньевна. В командировке ж, второй день как убыл.

Ах, Оводов...

Я кривлю губы в усмешке.

— В Казахстан, что ли, улетел?

Бережной теперь смотрит на меня с недоумением.

— В Казахстан? Ирина Евгеньевна, вы, наверное, перепутали что-то. В Казани он. Вопросы по материально-техническому снабжению решает.

— Ах да. Ну конечно. Казань. Перепутала, Егор Вадимыч. С этой ветрянкой, понимаешь ли....

Замполит явно не улавливает сарказма. Или отлично притворяется.

— Понимаю, конечно. Плохо, когда внуки болеют.

— Плохо. — соглашаюсь. — Что ж, спасибо, что предупредил, а то у Оводова вечно все совершенно секретно.

— Такая служба, — открыто улыбается Егор.

Я уже повернулась, чтобы пойти обратно, как меня окликнули:

— Ирина Евгеньевна, может, передать надо полковнику что?

— Не нужно, — отвечаю той сдержанной улыбкой, которая приклеилась ко мне за годы в гарнизоне. — Я сама.

Выхожу на улицу, и морозный воздух бьет в лицо. Стою на крыльце штаба, смотрю на военные машины у ворот, на солдат, чистящих плац.

Ветрянка, значит... Ну, ладно.

Достаю телефон — надо позвонить няне, предупредить, что скоро буду. Набираю номер.

Тамара Петровна, соседка из третьего дома, берет трубку сразу. И тут же начинает всхлипывать.

— Тамара Петровна? — настораживаюсь. — Что случилось? Что-то с Богданом?

— Ирина Евгеньевна, — голос у няни дрожит, — А я не знаю, что с Богданом.

— Что значит — не знаете? Тамара, где Богдан?

— Забрали его у меня, — она всхлипывает громче. — Меня рассчитали. Сказали, что я больше не нужна. И велели уйти, пока вы не вернулись.

— Кто сказал?! — сердце пропускает удар.

— Ну ваш этот... — не успевает договорить.

— Тамара Петровна! — кричу в трубку.

Трубка молчит.

Связь обрывается.

Срываюсь с места, попутно вызывая такси, и несусь к дому. Сердце колотится где-то в горле. Только этого не хватало! Только не Богдан!

Гриша вернулся! Конечно, вернулся. И решил забрать ребенка. Или сделать что похуже. Я знаю Оводова — если он что задумал, просто так не отступится. И если он решил отправить сына в детдом, он найдет способ.

Полиция. Опека. Суд.

Да и адвокатов он наймет получше моих.

Высаживают меня у въезда во двор, так быстрее. Бегу вдоль нашего дома и вдруг останавливаюсь, как вкопанная.

У детской площадки, прямо на скамейке, сидит... Виктор Сергеевич. А рядом — коляска.

В коляске сидит Богдан. Живой, здоровый, розовощекий. И улыбается. А Виктор машет перед ним музыкальным рулём, который сам же и купил вместе с остальными вещами неделю назад. Что-то говорит, улыбаясь.

Подхожу ближе, не веря своим глазам. Врач поднимает голову, замечает меня и улыбается еще шире.

— Смотри, Богданчик, наша бабушка пришла! А мы вот только вышли, воздухом решили подышать. Что дома-то сидеть, если уже здоров наш богатырь?

— Что... — язык поддается с трудом. — Что происходит? Где няня? Где Тамара Петровна?

— А, эта, — Виктор отмахивается свободной рукой, второй продолжая развлекать Богдана. — Так я её отпустил.

— В каком смысле, отпустил, Виктор Сергеевич?

— Она кричала на ребенка.

У меня земля уходит из-под ног.

— Что вы такое говорите?

— А то и говорю, — брови сдвигаются к переносице, — что пришел к вам, как договаривались, после работы посмотреть, как Богдаша. И аж с первого этажа услышал крики и плач ребенка. Вы же знаете, Ирина Евгеньевна, какие у нас в домах тонкие стены. — он выдыхает с улыбкой, но я вижу, каких усилий ему это стоит. — И я ее выгнал.

— Выгнали? Как это выгнали... — руки безвольно опускаются вдоль тела.

— Вот так. Поганой, Ирина Евгеньевна, метлой.

— Прям сразу, — глупо переспрашиваю я.

— Нет, конечно. Не сразу. Сначала объяснил, что так с детьми не обращаются. И показал, как бывает страшно, когда на тебя орет, человек выше и больше, понимаете? — Голос у него спокойный, но твердый. — А потом рассчитал и выпроводил из квартиры.

— А деньги где взяли?

— На карточке, — как маленькой, объясняет врач, — мне их на карточку присылает банк, а я раздаю разным неблагонадежным тетям, типа вашей няни, вот.

Я имела ввиду совсем не это, но сейчас и не понимаю, что хотела сказать, потому что все мое внимание обращено на Богдана. Внук веселый, улыбается, тянет ручки к рулю. На щеках — румянец. Глаза блестят.

Он не плачет. Не напуган. С ним всё хорошо.

— И что мне теперь прикажете делать? — беспомощно опускаюсь на скамейку рядом с ним. — Где я теперь возьму другую няню? Я ведь никого кроме нее и не знаю, и не могу... У меня работа, у меня комитет, у меня... — голос срывается. — Мне не с кем оставить ребенка!

— Думаете, — Виктор поднимается со скамейки, поправляет куртку, — лучше та, которая кричит?

— Не лучше, — качаю головой. — Не лучше, Виктор Сергеевич. Но что мне теперь делать?

— Есть на примете одна няня, — говорит он серьезно.

— Какая?

— Хорошая, — перечисляет сосредоточенно, загибая пальцы. — Опытная. Детей любит. И главное — эта няня точно не будет кричать на ребенка. Всего на полдня, правда. Остальное время вам придется выкручиваться самой. Но вы сильная, я это уже понял. Вы точно справитесь.