Утро я проснулась рано и больше не уснула, просто лежала и слушала, как город за окном постепенно просыпается. Мысли кружились в голове хаотично и бесцельно. Надо было вставать, собираться ехать в больницу, но я никак не могла заставить себя встать.

Если бы Арсений не позвонил в полвосьмого, я бы, наверно, так и лежала в кровати. – Через пятнадцать минут буду у подъезда. Я звонил в больницу, с Максимом всё в порядке, ночью спал, утром проснулся. Врач разрешил навестить ненадолго. – Спасибо Арсений, – я кивнула, будто он мог это видеть, и бросилась собираться.

Нужно было взять для него вещи. Что-то из домашнего, удобное. Пижаму, трусы, халат, тапочки. Я открыла комод в его спальне. Здесь всё было пропитано его запахом, едва уловимым ароматом сандала. Сердце заныло. Я сложила его футболку, спортивные штаны.

Потом потянулась к нижнему ящику за носками. Рука скользнула по аккуратно сложённым стопкам и наткнулась на что-то твёрдое и угловатое в глубине, под носками. Я нахмурилась, отодвинула ткань.

Коробочка. Маленькая, из тёмно-синего бархата, чуть потёртая по краям. Та самая. В которой было кольцо, когда Максим делал мне предложение, а я была так счастлива и верила, что он это делает по любви.

Я замерла, держа её в ладонях. Мы же развелись. Я вернула его ему тогда, сразу после развода. Думала, он выбросит. Или продаст. Зачем хранить символ сделки, которая принесла ему столько хлопот?

Пальцы сами собой приоткрыли крышечку. Кольцо лежало там, на белой шёлковой подушечке, холодное и блестящее. Рядом с ним, аккуратно сложенный вчетверо, лежал небольшой листок бумаги. Старый, с пожелтевшими краями. Я узнала свой же почерк сразу – округлый, старательно выведенный. Из памяти совершенно стёрся этот момент, когда я, как влюблённая дурочка писала ему признание в любви сразу после свадьбы.

Ощущение было странным, будто я подсматриваю в замочную скважину в своё собственное прошлое. В ту девочку, которая ещё не знала, что любовь может быть оружием. Я развернула листок. Хотелось зажмуриться от стыда и неловкости за свою наивность, но я продолжала читать.

«Максим, ты сейчас в отъезде, а я не могу уснуть. Мне так странно писать тебе, и этот листок я, наверное, никогда тебе не отдам. Просто хочу выговориться хоть куда-нибудь. Я до сих пор не верю, что это всё происходит со мной. Что ты есть. Что ты смотришь на меня так, будто я не пустое место. Спасибо тебе за это. За то, что забрал меня. Здесь, с тобой, я впервые за долгие годы не боюсь. Иногда мне кажется, что это сон. Что я проснусь в своей старой комнате, и всё будет по-прежнему. Но потом я вспоминаю твою улыбку и понимаю – нет, это правда. Ты такой сильный. Такой настоящий. И я... я, кажется, влюбляюсь в тебя. По-настоящему. Не смейся надо мной, если найдёшь это. Просто знай. Твоя Вика».

Я прочла текст и снова, и ещё раз. Каждое слово жгло, как раскалённый уголёк. Стыд. Дикий, всепоглощающий стыд за ту наивную, слепую дурочку, которая видела рыцаря там, где был холодный стратег. Какая же я была идиотка. Какая простушка, поверившая в сказку, купленную по контракту.

Но следом за стыдом, медленно, как поднимающаяся со дна тёмная вода, пришло другое чувство. Щемящее, горькое и непреодолимое. Он хранил это. Все эти годы. Не выбросил. Не сжёг. Зачем? В качестве трофея? Напоминания о собственной победе? Или...

Или по другой причине? О которой он говорил вполголоса в той комнате у Арсения: «Когда ты исчезла, вся жизнь стала пустой».

Сердце застучало так быстро, внезапно стало нечем дышать. Я с силой захлопнула коробочку, словно пытаясь запереть внутри вырвавшиеся наружу чувства. Я уже давно решила, что уеду. Да сейчас сбежать будет наверно свинством, но зато он не рванёт за мной в погоню. Сейчас самое лучшее время. Но что-то меня останавливало.

Как только он окрепнет, встанет на ноги – я уеду. Заберу Машу, возьму своё наследство и начну новую жизнь. Далеко отсюда. Без него, – решила я, отодвигая неприятный момент разлуки.

Но эта коробочка... Это дурацкое, детское письмо... Они раскачивали почву под ногами. Они напоминали, что под слоями боли, предательства и гнева всё ещё тлеет чувство. Ненормальное. Искалеченное. Противоречивое до безумия. Но первая любовь, слепая и искренняя, так и не умерла.

Гудок машины под окном заставил вздрогнуть. Арсений. Я судорожно сунула коробочку обратно в ящик, прикрыла её носками, будто пряча улику. Схватила собранную сумку и выскочила из комнаты. Надо было брать Машу. Я не могла оставить её. Итак вчера почти весь день она провела с няней, да и Максиму наверно будет приятно увидеть дочь.

Дорога в больницу прошла в молчании. Арсений бросил на меня пару оценивающих взглядов, но не лез с расспросами. Я обняла Машу, прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь привести в порядок хаос в голове. Бесполезно. Все мысли сводились к нему.

Нас пустили в палату реанимации ненадолго. Он лежал на высокой койке, бледный, как простыни, с трубками и датчиками вокруг. Кислородная маска скрывала нижнюю часть лица, но глаза... Глаза были живыми, морщинки вокруг глаз обострились, и я поняла что он улыбается.

– Па-па! – радостно залепетала Маша, вырываясь из моих рук и подбегая к кровати. Она не понимала всей серьёзности, видела только папу. – Бо-бо? – спросила она, трогая край одеяла умным, сочувствующим взглядом.

Максим кивнул, едва заметно. Шевельнул свободной от капельницы рукой, пытаясь дотянуться до её кудрявой головки. Движение далось ему тяжело, лицо исказила гримаса боли, но он всё же коснулся её волос, погладил.

– Привезла её, – тихо сказала я, останавливаясь в ногах кровати. – Не хотела оставлять.

Он перевёл взгляд на меня, и маска над его ртом дрогнула – он попытался улыбнуться. Снял маску на секунду, голос был хриплым, слабым: – Спасибо. Правильно... что привезла.

Маша, удовлетворившись тем, что папа «здравствует», увлеклась блестящей стойкой с капельницей. Я придвинула стул и села рядом, осторожно взяла его левую руку – тёплую, тяжёлую, с фиолетовым синяком от катетера. Сжала её пальцами.

Он сжал их в ответ. – Всё... хорошо? Ничего... не случилось? – прошептал он, всматриваясь в моё лицо.

– Всё хорошо, – выдохнула я, и голос дрогнул. – Я... Я так испугалась. Максим, там было так много крови...

Он снова попытался улыбнуться, криво, через силу. – Зато... дурная кровь вышла. Теперь буду... послушным. И покладистым. Обещаю.

Шутка была плоской, вымученной, но из-за неё я готова была расплакаться. Я опустила голову, прижала его ладонь к своей щеке. – Не шути так, – прошептала я. – Пожалуйста.

Мы молчали несколько минут. Я гладила его руку, он смотрел на меня тем пристальным, изучающим взглядом, который видел, кажется, больше, чем я сама хотела показывать. В палате было тихо, только писк аппаратов и бормотание Маши, разговаривавшей с пластиковой бутылочкой из-под физраствора.

Я сидела, держа его руку, и понимала, что мой план дал трещину. Я не могла уехать. Потому что, даже ненавидя его, страшась его, я всё ещё любила. Ненормальной, больной любовью, которую невозможно просто вычеркнуть и забыть.

Последние две недели растянулись в новом, непривычном для меня ритме.

Максим медленно, но верно шёл на поправку. Его ещё не выписали – рана была серьёзной, требовала наблюдения, – но из реанимации перевели в обычную палату. Он уже мог сидеть, понемногу вставать и делать несколько шагов, держась за стойку с капельницей. С каждым днём он возвращался к себе. Это проявилось в упрямом блеске глаз, в иронии, с которой комментировал больничные процедуры.

Мы с Машей приезжали каждый день. Иногда утром, иногда вечером, после моих всех дел. Палата понемногу обживалась. Я привезла его халат, книги, ноутбук (которым врачи разрешали пользоваться с неохотой). А потом появился игрушечный кукольный домик – красивый, яркий, который мы с Машей собрали прямо в палате, к восторгу дочери и к недовольству санитарок.