Максим, откинувшись на подушки, бледный, с улыбкой, а на его коленях, устроившись аккуратно, чтобы не сделать «папочке бо-бо» сидит Маша. Она передаёт ему несколько кукол, приглашая к игре, и Максим с энтузиазмом подыгрывает МАше. Изображает тонюсеньким голоском маму-куклу: «Ой, дорогой, нам надо купить новый диван!» или басом папы: «После работы только и мечтаю о тишине!». У него это получается до смешного неуклюже и невероятно трогательно. Маша тихонечко хихикает. Я же стою у двери с только что принесённым чаем и не могу сдержать улыбку. В груди что-то тает и смыкается, затягивая старые трещины этим теплом.

Наше перемирие окрепло. Оно стало чем-то вроде моста, который мы осторожно строили заново, без прежних планов и чертежей, просто кладя кирпичик за кирпичиком: общая забота о Маше, его советы по бизнесу (к которым я прислушивалась, но решения принимала сама – и он это спокойно принимал и уважал), даже молчаливое согласие не трогать прошлое, пока раны слишком свежи.

Единственным тревожным событием стало посещение Арины. Она пришла примерно через неделю его ранения, с огромной корзиной дорогих фруктов и наивным видом.

– Макс, родной, как я переживала! – щебетала она, пытаясь поправить ему одеяло. Он не стал грубить, просто остановил её ледяным взглядом. – Спасибо за визит, Арина. Но мы с тобой уже всё обсудили. Между нами ничего не может быть. Даже дружбы.

Я стояла у окна, наблюдая за этой сценой, и чувствовала что-то вроде брезгливого сожаления. Ревности не было. Какое же это жалкое зрелище – цепляться за человека, который давно и ясно дал понять, что ты ему не нужен. Она совсем себя не уважала.

И тогда подошла Маша. Она подбежала к кровати, встала между Ариной и отцом, раскинув ручонки, как маленький защитник, и громко заявила: – Ухади, тётя. Ты похая.

Воцарилась мёртвая тишина. Арина покраснела, потом побледнела. Максим, скрыв улыбку, лишь покачал головой. Через минуту она ушла, не сказав больше ни слова. А Маша, довольная, забралась к Максиму на колени, как будто только что победила дракона. Этот детский, честный протест поставил точку в истории Арины раз и навсегда.

А сегодня я ехала к нему одна. Маша осталась с няней – у меня был тяжёлый день. Наконец-то завершилась вся бумажная волокита, я официально, безоговорочно вступила в права наследства. На меня свалился бизнес отца, десятки бумаг, счёта, обязательства. Голова шла кругом. И как ни странно, единственный человек, с кем я хотела этим поделиться, с кем могла посоветоваться без страха выглядеть глупо, был Максим.

Открыв дверь палаты, я замерла на пороге. Кровать была пуста и смята. Паника сдавила грудь. – Максим? – позвала я.

Дверь ванной комнаты открылась, оттуда вышел Максим, опираясь на костыль, с мокрыми волосами и в свежей больничной пижаме. От него пахло смесью цитруса и мяты.

– Тебе разрешили вставать? Ещё и в душ один? – удивилась я. – Нет, – откровенно признался он, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонёк. – Но я так устал уже лежать. Хотел помыться. Зато чувствую себя как будто заново родился.

Я покачала головой, но подошла и молча подставила плечо, обнимая его за талию. Он не отказался от помощи, но я почувствовала, как он старается идти сам, не опираясь на меня всем весом. Мы сделали несколько шагов, и он указал подбородком на окно. – К окну хочу. Душно тут. На город посмотреть.

Мы подошли. За стеклом догорал зимний закат – полоска малинового и золотого над тёмными крышами, последний всплеск дня перед долгой ночью. Он обнял меня за плечи, притянул к себе, и я прижалась к его боку, осторожно, чтобы не задеть рану, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань.

– Как день прошёл? – спросил он тихо.

Я пожала плечами, уткнулась лбом в его плечо. – Всё официально. Теперь я… полноправная хозяйка этого хаоса. Даже не знаю, с чего начинать. – Начнёшь с главного, – сказал он уверенно. – Будешь двигаться маленькими шажками. Ты справишься. Я верю.

Он не говорил «я помогу», он говорил «ты справишься». И в этом была огромная разница. Теперь он видел во мне не слабую девочку, как раньше, а уверенную в себе женщину. И за эти две недели я открыла для себя нового Максима – не властного покровителя, а умного, опытного наставника, который делился знаниями, а не приказывал. Это было… ново и необычно.

Он помолчал, глядя на закат, и его следующая фраза прозвучала так тихо, что я почти не расслышала: – Я знаю, что ты ждёшь, пока я поправлюсь, чтобы уехать.

Я вздрогнула. Так, вот о чём он думал. Я не ответила, и он продолжил: – Могу попросить тебя задержаться до лета ещё? Со мной.

– Почему именно до лета? – спросила я.

– Хочу с Машей в деревню съездить. У меня там дом небольшой, у озера. Хочу показать ей лес, ромашки, как солнце встаёт над водой… Хочу запомнить её… и тебя… вот так. Счастливыми. Не в больнице. Просто… побыть вместе. Пока есть время.

«Пока есть время». Он просил не вечности, не обещаний. Он просил отсрочки. Несколько месяцев из будущего, которого, как он думал, у нас с ним не будет. И в этой просьбе не было требования, не было привычного давления. Была просьба и неподдельная грусть. Он смирился.

Задержаться до лета? Я уже приняла решение остаться навсегда. Просто ещё не нашла слов, чтобы сказать это. И не тороплюсь это делать. Я присматриваюсь, мне хочется верить, что изменения не исчезнут с его выздоровлением.

– Хорошо, – тихо сказала я, глядя прямо в его глаза. – Задержимся. До лета.

Он замер, будто не веря. Его лицо даже будто светлее стало. – Спасибо, – прошептал он.

И медленно, давая мне время отстраниться, наклонился. Он ждал моего согласия. Я его дала. Не отвернулась. Я подняла лицо и закрыла глаза.

Его поцелуй был осторожным, тёплым, нежным. Он не торопился, не требовал, просто касался моих губ, как будто заново узнавая их. А я отвечала. Сначала несмело, потом увереннее, обвивая руками его шею, забывая об осторожности, о прошлом, обо всех «но» и «почему».

Он прижал меня к себе, пряча лицо в моих волосах. – Спасибо, родная. Ты… ты намного мудрее меня. И лучше. Я не заслужил тебя.

Мы стояли так, обнявшись у окна, пока последняя полоска света не угасла за горизонтом.

Лето было ещё далеко. Но мы договорились дождаться его вместе. А там… там видно будет. Главное – мы были вместе. Что из этого получится? Я не знаю, но верю, что ещё один шанс мы заслужили.

Я сижу на клетчатом пледе расстеленом на поляне, которая усыпана ромашками. В пальцах кручу травинку. Солнце заливает спину теплом, а подол лёгкого льняного платья колышется от ветерка, который пахнет медуницей. Вглядываюсь в горизонт, где голубое небо сливается с зеленью. Миллионы маленьких солнц с жёлтыми сердцевинами, качающихся в такт невидимому дыханию. А за ними, как страж из тёмно-изумрудного бархата, стоит лес, в глубине которого мы с Максимом нашли когда-то ключ от родника, а Маша в семь лет «потерялась» на пять минут, чтобы потом с торжеством вывести нас к гнезду с птенцами.

Рядом на спине лежит Максим с закрытыми глазами, закинув руку под голову, в уголке рта былинка пырея, которую он то покусывает, то поворачивает губами. Его лицо жёсткими, высеченными скулами, с сеточкой новых морщинок у глаз расслаблено. Его широкая ладонь лежит у меня на бедре. Большой палец лениво гладит меня. Он всегда так делает, словно напоминая мне: «Я здесь». Этот простой жест, повторяемый тысячи раз за эти годы, говорит мне о любви и безопасности больше, чем любые самые пафосные клятвы.

Я отрываю взгляд от его профиля и всматриваюсь в даль, выискивая две точки. Нахожу их. Чёрная и белая. Вот они увеличиваются, превращаясь в фигурки. Маша бежит впереди, её длинные, почти до поясницы, чёрные волосы, заплетённые в толстую косу, подпрыгивают вместе с ней. На ней просторная белая рубашка отца, намотанная на поясе узлом, и короткие джинсовые шорты. Ей пятнадцать. В её осанке, в размахе рук, в движениях уже нет детской угловатости – уже угадывается девичья грация. Кожа у неё белая, словно фарфоровая, доставшаяся неизвестно от кого из прабабушек, и из-за этого контраста с тёмными волосами и бровями её в школе прозвали Белоснежкой. Прозвище, которое она сначала ненавидела, а теперь носит с царственным достоинством.