– Если ты сейчас же не уйдёшь, я вызову полицию! – ещё одна угроза от неё и я едва себя сдерживаю, что бы не придушить эту предательницу и воровку.

– Вызовешь полицию? – фыркаю, и злость, горячая и слепая, туманит разум. – Попробуй. Узнаешь, чьи связи в этом городе крепче. Узнаешь, как быстро соцопека приедет по сигналу о невменяемой матери, оставляющей младенца одного в квартире.

Она вытягивает руку, её палец дрожит, указывая на дверь. Этот жест, этот приказ… Он переполнил чашу моего терпения.

Я двинулся вперёд, не думая. Схватил её за запястья, и с силой прижал её к стене. Она вскрикнула от неожиданности.

– Не смей мне приказывать! – рычу я, чувствуя, как дрожь бешенства проходит по всему телу. Я дышу ей в лицо, впиваясь взглядом в её перекошенное яростью лицо.

– А ты не смей мне угрожать! – выкрикивает она, пытаясь вырваться, её глаза совершенно безумные. – Только попробуй забрать у меня Машу, Одинцов! Я убью тебя! Отравлю, пристрелю, перегрызу тебе глотку, но дочку не отдам!

Её слова не пугают, ещё больше злят. Они вгоняют меня в какое-то первобытное, дикое бешенство.

Она единственное, что есть у меня? А я? Что было у меня, когда она сбежала, как вор, украв мою дочь?

– Она единственное, что есть у меня! – её голос сорвался на шёпот, полный отчаяния и решимости. – И ты не смей со мной так поступать! Ты не имеешь права! Ты мне никто!

«Никто». Это слово обжигает сильнее всего. Сильнее, чем угрозы убийством.

– Никто? – шиплю я, прижимая её ещё сильнее к стене, чувствуя, как бьётся её сердце. – Я её отец! Я твой бывший муж! Или ты забыла, чьей женой ты была? Я трахал тебя, и стонала от удовольствия. Или забыла уже об этом, как тебе было со мной хорошо, – я наклонился ближе, – ...я имею на тебя и на неё все права, хотя бы потому, что ты сама отдавалась и спала со мной. Сама этого хотела.

– Я думала, ты выбрал меня! – шепчет Вика. – А ты...ты после меня ехал к ней.

– Вот и выяснили всё. Ты просто отмстила. А пытаешься прикрыться, что спасала дочь. Да я бы никогда не отправил тебя на аборт. Тебе просто нужна была причина, чтобы сбежать. Ведь так? Да? Скажи правду, Вика. Ты же научилась огрызаться, а теперь пора учиться говорить правду.

– Кто бы говорил про враньё! Сначала на себя посмотри! – её голос звенит, как разбитое стекло.

Она пытается вырваться, её тело извивается подо мной, но я чувствую её ярость. Это не та хрупкая Вика, что ломалась от моего взгляда. Это была воительница, готовая сражаться до конца.

– Я выбрал тебя, дура ты! – рычал я, прижимая её к стене ещё сильнее, чувствуя, как напряжены её мышцы. – Я знаю про свои ошибки! А ты? Ты видела только то, что хотела видеть! Ты построила в голове сказку про злодея и жертву и сбежала, даже не дала мне слова сказать!

– У тебя было достаточно времени, чтобы всё мне объяснить, – она с силой дёргает головой, прядь волос прилипла к её влажной щеке. – Но ты своими поступками яснее слов показал кто тебе дороже. Твоя Арина до сих пор с тобой. Если не любил, почему не расстался? И вообще, всем твои словам грош цена.

– Я никогда не говорил тебе о вечной любви! – снова рычу я, и это правда. Я говорил ей, что она моя. Что она принадлежит мне. Это было честнее любой любовной лирики.

– Ага, значит, я всё правильно поняла! Я была просто вещью! И нашу дочь ты считаешь вещью!

– НЕТ! – мой рёв, кажется, заставляет содрогнуться стены. Я встряхиваю её, заставив замолчать. – Она моя кровь! Моя! И ты не отнимешь её у меня!

Наши взгляды скрестились, как клинки. Дыхание спёрло. В её глазах бушевала буря – ненависть, боль, отчаяние.

Я накрыл её рот своим.

Я хотел её наказать. Хотел, чтобы поняла, что она натворила. Хотел доказать то, что нельзя было доказать словами.

Она сопротивляется, её губы сжаты, тело выгибается, пытаясь оттолкнуть меня. Но я сильнее. Всегда сильнее.

Перехватываю её запястья одной рукой, прижимаю их к стене над её головой. Другой рукой тяну вниз её пижамные штаны, плотная ткань поддаётся и соскальзывает вниз.

– Я ненавижу тебя! – выдыхает мне в губы.

– Давай, – шепчу я, отрываясь от её губ на секунду. – Давай, проверим, как ты меня ненавидишь. Покажи мне всю свою ненависть.

Она выгибается, как струна, издав сдавленный крик. Её нога резко бьёт вверх, пытаясь ударить меня, но я блокирую удар коленом, прижимая её ещё сильнее. Она борется. Отчаянно, яростно, с тихими рыками, которые она пытается подавить, чтобы не разбудить дочь.

– Не трогай меня, – тяжело дышит, впиваясь в меня глазами. – Если ты это сделаешь...я...я...

– Ничего ты мне не сделаешь.

В тишине раздаётся треск ткани, а из комнаты доносится тонкий голосок: «Мама»

Тело горит от ярости, каждый мускул напряжён до предела. Я ненавижу его. Как же я его ненавижу!

Ненавижу так, что готова плюнуть в лицо, исцарапать, укусить – лишь бы он убрал свои руки.

Как он вообще смеет трогать меня после всего, что сделал?

И тут – тоненький, сонный голосок из комнаты: «Мама».

Всё внутри замирает. Я смотрю прямо в его разгорячённые, полные злобы глаза.

– Ну что? – цежу сквозь стиснутые зубы. – Будешь ждать, когда она не заплачет, пока ты будешь доказывать мне, что я всё ещё хочу тебя? Или всё-таки отпустишь?

Его лицо искажается гримасой чистой, неподдельной ненависти. Он смотрит на меня так, будто готов задушить здесь и сейчас. Но он резко разжимает руки и отпускает меня. Я отшатываюсь, едва не падая, но всё же удерживаясь на ногах,.

– Нет, – его ответ обжигает ледяным спокойствием. Он поправляет свою рубашку и пиджак, и этот медленный, контролируемый жест пугает больше любого крика. – Я просто заберу дочь.

Он произносит это так просто, так буднично, словно объявляет о решении вынести мусор.

– Что? – вырывается у меня, и я сама слышу, как голос дрожит от ужаса.

Он уже не смотрит на меня. Его взгляд скользит мимо, в сторону комнаты, откуда доносится зов дочери. Он делает шаг в ту сторону.

– Ты не посмеешь, – шепчу я, отчаянно хватая его за рукав. Внутри всё обрывается. Все его угрозы, вся наша борьба – это было ничто по сравнению с этой тихой, уверенной фразой.

Он останавливается и медленно поворачивает ко мне голову. В его глазах – ни капли сомнения.

– Я уже всё решил, Вика. Ты сама всё для этого сделала. Ты думала, я шутил насчёт юристов и опеки? – Он холодно улыбается. – Завтра же начнётся процесс. А пока… я не оставлю свою дочь с матерью-истеричкой, которая не отдаёт отчёт в своих действиях. Ты опасна для дочки.

– Ну ты сволочь! – выплёвываю слова ему в лицо. Хочется сделать ему так же больно, как и он мне.

Всё происходит слишком быстро. Я бросаюсь следом за ним, сердце выскакивает из груди. Максим уже в комнате, его крупная фигура склоняется над кроваткой. Он без лишних слов подхватывает Машу на руки. Она моргает сонно, не плачет, рассматривает, её личико выражает лишь детское удивление при виде незнакомого мужчины.

– Нет! – вырывается у меня крик, и я цепляюсь за его рукав, пытаясь оттянуть эту железную руку. – Отдай её! Максим, не смей!

Он даже не смотрит на меня. Лёгким движением он сбрасывает меня, словно надоевшую муху. Я снова бросаюсь, хватаю его за руку, но это всё равно что бороться со скалой. Его не двинуть. Он выше, сильнее, выставляет передо мной руку, я даже до дочери дотянуться не могу.

– Ма-ма! – Маша, испугавшись резких движений и моего отчаянного голоса, тянет ко мне ручки и начинает плакать, громко и испуганно.

А он… он не обращает внимания. Хватает из кроватки одеяло, наскоро накидывает на дочь, поворачиваясь ко мне спиной, закрывая собой Машу от меня, и твёрдыми шагами направляется в коридор.

– Максим! – я бегу за ним, как есть, в свитере, без штанов, в носках скольжу по полу. Слёзы душат меня, голос срывается. – Прекрати это издевательство! Не превращайся в последнего урода! Пожалуйста, отдай мне Машу!