Я не слышала, как поднялся Максим. Только почувствовала, как матрас слегка прогнулся рядом.

– Что там? – наконец спросил он тихо. – Нашла?

Я кивнула. Опустила глаза. Внезапно в памяти всплыли воспоминания, как я постоянно ругала Максима в мыслях и сравнивала с отцом. Я была уверена, что папа ни за что бы не продался, как Максим. Не стал бы заключать сделки с совестью. А теперь? Теперь я была неуверена.

– Это хорошо. Значит, нам будет что предъявить в суде, – сказал Максим, не сводя с меня глаз, будто пытался подбодрить.

Я пожала плечами. Максим не тот человек с кем бы я хотела пооткровенничать, но внутри было так больно, мне необходимо было поговорить. – Оказалось… он не был таким, каким я его помнила. Он был… жёстким. Говорит о «войне», о том, как надо «обработать» людей. Он видел, что дядя – чудовище, но… он и сам таким был? – Я сжала кулаки, до боли вдавливая ногти в ладони. – А если бы не я? Если бы не его страх за меня, он бы тоже пошёл на всё, чтобы избавиться от брата? Они оба… они одного поля ягоды. Просто один оказался удачливее и беспринципнее. А я всё это время молилась на его портрет, думала, что он святой… а он… он просто человек.

Я замолчала, задыхаясь. Стыдно было за эти слова. Стыдно было предавать память отца. Но ещё хуже было продолжать верить в сказку. Не зря мне Максим говорил, что мне пора повзрослеть. Я злилась из-за его слова, а получается – он был прав.

Максим не перебивал. Когда я умолкла, он обнял меня за плечи. – Он и был просто человеком, Вика, – сказал он, и его голос прозвучал непривычно мягко. – Со своими недостатками, ошибками и слабостями, о которых дочери лучше не знать. Так устроен мир. Отцы – не боги. Они падают, ошибаются, принимают плохие решения. Даже самые любящие.

Он сделал паузу, подбирая слова. – Твой отец любил тебя. Это единственное, что в этой истории имеет значение. Всё остальное – бизнес, амбиции, борьба за власть – это просто фон. Он выбрал тебя. В конечном счёте, он проиграл, потому что поставил тебя выше денег и мести. А твой дядя выиграл, потому что поставил на первое место только себя. Вот и вся разница между ними. Не между святым и грешником. А между человеком, у которого было что терять, и тем, у кого ничего не осталось, кроме жажды наживы.

Я слушала Максима. Наверно, мне необходимо было это услышать. Да, отец не был ангелом.

Я прислонилась щекой к его плечу, не замечая этого жеста, поглощённая мыслями. От его тела исходило тепло и странное, непривычное спокойствие. – Мне просто надо привыкнуть, – прошептала я больше для себя. – Привыкнуть к тому, что он был не таким, как я его запомнила.

– Да, – просто сказал Максим. – И это нормально. Ты имеешь право злиться на него, жалеть его, разочаровываться и всё равно любить. Это не делает тебя плохой дочерью. Это делает тебя взрослой.

Взрослой. Да. Возможно, сегодняшняя ночь и украла у меня одного отца, но подарила другого – настоящего, не идеального, но своего. И, что ещё более странно, она подарила мне… эту неожиданную поддержку от человека, которого я ещё вчера считала главным врагом.

Время будто остановилось. В этой чужой комнате, под приглушённым светом торшера, мы сидели и молчали.

– Ты права, – Максим нарушил наше уютное молчание. – Я не идеален. Совершил кучу ошибок. Куча – это ещё мягко сказано. И самая главная… Я просто не воспринял тебя всерьёз. Ты была для меня пешкой в игре с твоим дядей. Думал, вы с ним хищники. А ты… ты была просто девочкой, которая оказалась в клетке с тиграми.

Он замолчал, его пальцы слегка сжали моё плечо. – Я не должен был соглашаться на ту сделку. Должен был выкрутиться сам. Любой ценой. Но я выбрал лёгкий путь.

В его голосе была такая горькая, беспощадная честность, что у меня в груди всё сжалось. Я подняла голову, глядя на его профиль, на напряжённую линию скулы. – А я была рада нашей свадьбе, – вырвалось у меня признание, которое я обещала никогда ему не говорить. – Я ведь влюбилась в тебя сразу же, как увидела в нашем доме. Ты был таким… другим. Сильным, уверенным. Не таким, как все. Думала, ты тоже ко мне неравнодушен. Хоть немного. Ты мне казался рыцарем, который пришёл спасти меня.

Я смущённо улыбнулась своим воспоминаниям. Какая же я была глупая.

Он сжал меня ещё крепче, будто пытаясь вобрать в себя мою боль. – Прости, Вика. Я был таким дураком. Я бы всё отдал, чтобы вернуться назад и поступить по-другому.

– Как? – прошептала я. – Чтобы ты изменил?

– Я бы… – он замялся, подбирая слова. – Я бы берёг твою любовь. Ни за что бы не предал. Не использовал бы её как оружие. Когда думаю об этом… Мне так хреново становится, Вик. Так стыдно и больно, что дышать трудно.

Слеза скатилась по моей щеке. Я смахнула её кончиком пальца. – А как же Арина? – спросила я, потому что этот вопрос всегда висел между нами призраком. – Ты ведь её любил.

Он резко покачал головой. – В том-то и дело. Я не любил её. Никогда. Мне казалось, что любил. Она кидала претензии, обвиняла, что я охладел… А я злился и срывался на тебе. Был мудаком. Самым настоящим мудаком.

Я невольно улыбнулась сквозь слёзы. Грустно, горько.

«Мудак» – это слово из моего лексикона, из тех тысяч мысленных ругательств, что я ему посылала. Услышать это от него самого было… странно.

– И ненавижу себя за то, что тогда Машу забрал, – продолжил он. – Прости, Вик. Я был так зол на тебя за то, что ты скрыла её. Будто украла у меня самое дорогое.

– Я просто не хотела вам мешать, – тихо сказала я, вытирая щёку. – У вас же такая… любовь была с Ариной. Она помешана на тебе…

– Она помешана на моих деньгах, – отрезал он резко. – Больше ей ничего от меня не надо. Никогда и не надо было.

– Но…

– Вик, я, правда, с ней не спал после твоего побега. Мы даже жили не вместе. Не разошёлся только потому, что чувствовал свою вину. Из-за того аборта… Она сказала, что из-за меня больше детей иметь не может. И я повёлся. Может, просто наказывал себя за всё. Дурак, да? – он горько усмехнулся. – Ты ведь так про меня и думаешь.

Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

– Да, дурак, – сказала я тихо. – Какими только словами я тебя не обзывала. «Дурак» – это слишком мягко.

Он улыбнулся. Коротко, безрадостно, и на секунду опустил голову, пытаясь скрыть нахлынувшую горечь. Потом снова посмотрел на меня.

– Честно, Вик, – прошептал он. – Мне, кроме тебя, никого не надо. Тебя и Маши. Жаль, я это слишком поздно понял. Если бы у нас появился бы хоть один шанс...

Я не знала, что ответить. Не могла сказать «давай попробуем ещё раз». Слишком много боли, слишком много предательства лежало между прошлым и настоящим. Но и ненависть, та ярая, всепожирающая ненависть, куда-то испарилась. Осталась только эта пустота и… и это странное чувство, будто я наконец-то увидела не монстра, а человека. Сломленного, виноватого, но пытающегося хоть как-то извиниться и загладить свою вину.

Я заснула на удивление быстро, будто после долгой бури, наконец, наступил штиль. Последнее, что я помнила перед сном, – это силуэт Максима в кресле у окна, его неподвижную фигуру. Он сказал, что ляжет позже. Я не стала спорить.

Проснулась я от резкого, приглушённого звука, вроде бы хлопнула дверь где-то внизу. Или мне показалось? Сердце на мгновение замерло. Я лежала, прислушиваясь. Тишина. Потом – приглушённые мужские голоса внизу. Один – басистый, спокойный, это Арсений. Другой… нет, не Максим.

Я осторожно поднялась, натянула на плечи кардиган, оставленный на стуле, и бесшумно выскользнула из комнаты. В коридоре было прохладно. Подойдя к перилам лестницы, ведущей вниз, в просторную гостиную, я увидела ноги Максима.

И ещё одни ноги – в женских зимних сапогах.

Я медленно спустилась по лестнице. При моём появлении все трое обернулись. Арсений кивнул сдержанно. Максим встретил мой взгляд. А пожилая женщина, которая, видимо, только приехала, судя по шубе, слегка вздрогнула и поправила очки.