– Хорошо. Зайдём. Но не дай бог, Одинцов, ты попытаешься меня снова обмануть...ты навсегда превратишься для меня в полное г*вно.

Повернувшись спиной, чтобы не видеть его лица, я резко потянула на себя дверь подъезда. Она отворилась, впуская нас в темноту. Я не смотрела, идёт ли он за мной, но слышала его тяжёлые, размеренные шаги. Каждый звук отдавался в висках.

Мы молча поднялись на мой этаж. Я снова достала ключ – теперь уже по назначению. Рука всё ещё дрожала. Дверь открылась, и я впустила его в свою крепость, в своё единственное убежище, которое он уже однажды осквернил своим вторжением.

Войдя, я первым делом отнесла переноску со спящей Машей в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной на мгновение, пытаясь унять бешеный стук сердца.

«Ради неё. Всё ради неё», – твердила я себе как мантру.

Вернувшись в гостиную, я увидела, что он стоит посреди комнаты, не снимая пальто, и оглядывает её своим привычным, оценивающим взглядом. Скромную обстановку, занавески, игрушки Маши, разбросанные на полу. Мне захотелось запретить, чтобы он не смел смотреть, не смел оценивать моё убежище.

– Говори, – бросила я, останавливаясь у противоположной стены, скрестив руки на груди. – Ты хотел поговорить. Я слушаю.

Он медленно повернулся ко мне.

– Когда ты сбежала, я заключил договор с человеком, который помог выкупить мои акции. И когда я стал полноправным хозяином, единоличным боссом своей же фирмы, тогда я и развернул войну против твоего дяди.

Он сделал паузу, давая мне осознать.

– Я не просто лишил его денег, Вика. Я уничтожил его репутацию. Его бывшие «союзники» теперь сами бегут от него, как от чумы, спасая свою шкуру. Не думаю, что у него остался «запасной выход». У него не осталось ни денег, чтобы нанять хороших адвокатов, ни связей, чтобы замять дело. Он – загнанный зверь. Да, загнанный зверь, возможно, опасен, но у него нет ни сил, ни ресурсов, чтобы строить козни. Он будет думать только о том, как спасти себя.

Я слушала, и по телу бежали мурашки. Это было... тотально. Жестоко. По-одинцовски. Он не просто отобрал бизнес. Он растоптал всё, что составляло суть дяди – его власть, его влияние, его незапятнанную в определённых кругах репутацию.

– Почему сейчас? – снова задала я тот же вопрос, всё ещё не веря. – Почему не тогда? Почему не тогда, когда он заставлял тебя жениться на мне?

Максим опустил глаза.

– Потому что тогда я был слабее. И потому что тогда... я ещё не понимал, с каким чудовищем имею дело. Я думал, это просто бизнес. Жёсткий, но бизнес. Теперь я знаю, что он способен на всё. И я не позволю ему приблизиться к вам.

Его голос признание звучало искренне.

Я медленно подошла к столу, опустилась на стул. Силы покидали меня.

– Хорошо, – прошептала я. – Допустим, я верю тебе. Допустим, он больше не опасен. Что дальше? Что ты хочешь от меня? От нас?

Он снял пальто, повесил его на спинку стула и сел напротив.

– Я хочу права видеть свою дочь. В установленном порядке. По решению суда. Выходные, праздники. Я не буду вмешиваться в вашу жизнь. Не буду диктовать тебе условия. Но я хочу быть её отцом. Не похитителем. Не чудовищем. А отцом.

Я смотрела на него, и в груди снова закипала знакомая смесь гнева и боли.

– И ты думаешь, что, уничтожив дядю, ты заработал себе на это право? – спросила я тихо.

– Нет, – он покачал головой. – Но я надеюсь, что, уничтожив его, я доказал, что могу защитить её.

– Ты не уничтожил его, Максим. Ты не учёл, что у него моё наследство. Завод и патенты отца. Пока он контролирует их через доверительное управление, у него есть козырь. Последний, но самый главный. Он может быть в долгах, у него могут быть проблемы с законом, но пока он держит в руках то, что по праву должно принадлежать мне, он не проиграл окончательно. И пока он держит всё в своих руках, он представляет угрозу. Потому что я – единственное, что стоит между ним и миллионами. И Маша – часть этого уравнения.

Я видела, как его лицо стало каменным. Он, с его манией контроля, упустил самый важную деталь.

– Завещание, – медленно произнёс он.

– Да. Завещание. С условием, которое я выполнила, родив Машу. Теперь я могу его оспорить и забрать своё. Но для этого мне нужен оригинал завещания и доказательства, что дядя все эти годы незаконно управлял активами. А он... он этого так просто не отдаст. И пока я не получу своё наследство обратно, я не могу чувствовать себя в безопасности. И Маша – тоже.

Я смотрела на него, видя, как в его голове шестерёнки приходят в движение, перемалывая новую информацию, строя новые планы. Старый Максим, холодный и расчётливый стратег, снова просыпался.

– Где завещание? – спросил он уже деловым тоном.

– Оригинал – у нотариуса, которого контролирует дядя. Копию мне должна передать тётя Ира. Она... сотрудничает. Но ей нужна защита. И гарантии.

– Какие доказательства управления у тебя есть?

– Пока никаких. Она только начала искать. Фотографии документов, переводы. Всё, что может подтвердить его фактический контроль над предприятием моего отца все эти годы.

Он кивнул, его взгляд стал сосредоточенным.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Значит, план меняется. Сначала мы обеспечиваем тебе полный контроль над наследством. Обезвреживаем его окончательно. Лишаем его последнего козыря. А потом... – он посмотрел на меня, – ...потом мы вернёмся к разговору о Маше.

В его словах «мы» прозвучало так естественно, будто мы и правда были союзниками. А не врагами, которые несколько минут назад готовы были перерезать друг другу глотки.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Теперь наши пути были переплетены. Ради Маши. Ради её безопасности.

– Имей в виду, Одинцов, я не прощу тебя, – снова повторила я, чтобы не забыть самой. – Это не союз. Это временное перемирие. На фоне общего врага.

Уголки его губ дрогнули изогнулись в усталой, безрадостной улыбке.

– Как скажешь, Виктория. А сейчас позволь мне увидеть дочь. Я безумно скучаю без неё.

Я застыла, чувствуя, как всё внутри сжимается, будто кто-то взял и схватил все внутренности ледяной хваткой.

Увидеть дочь. Его просьба была не выполнимая. Я просто физически не могла отвести его в комнату к Маше.

Инстинкт кричал: «Нет! Ни за что!».

Образ его, вырывающего орущую Машу из кроватки, всё стоял перед глазами и снился ночью. Я просыпалась в холодном поту.

– Я...я не могу, – пробормотала онемевшими губами.

Максим прошил меня возмущённым взглядом.

– Я же сказал, что больше не заберу её.

– Ты думаешь после всего, что ты сделал, так легко поверить тебе?

– Знаю, что нелегко, но поверь я не враг тебе. Больше не враг.

Я медленно выдохнула, разжимая сведённые судорогой пальцы. – Она спит. Не думаю, что сейчас подходящее время...– я всё ещё пыталась сопротивляться.

– Я не буду её будить. Только посмотрю.

– Хорошо, – я кивнула и направилась к спальне на деревянных ногах. Его взгляд жёг мне спину, а шаги казались безумно тяжёлыми.

Дверь открылась беззвучно. Маша лежала в своей переноске, я не успела раздеть её. Тёмные ресницы лежали на щеках, губы были поджаты в обиженную губку даже во сне.

Я подошла к ней, раскрыла переноску, расстегнула комбинезон, освободила ножки и ручки и осторожно взяла её на руки. Максим сначала замер на пороге, словно боялся переступить невидимую черту. А потом очень бесшумно, очень осторожно подошёл ко мне. Его могучая, всегда такая уверенная в себе фигура, вдруг показалась ссутулившейся. Он смотрел на неё, и на его лице было какое-то новое, незнакомое мне выражение – смесь изумления, боли и такой нежности, что мне стало физически не по себе.

Он не сделал ни шага вперёд. Не протянул руку. Он просто стоял и смотрел. Минуту. Две. Тишину нарушало лишь его тяжёлое, ровное дыхание и тихий сонный вздох Маши.