— Любопытство... — его голос обволакивает, — в моём мире убивает быстрее пули.

— Ты торгуешь запрещённым? — слова застревают в пересохшем горле.

— Я торгую всем, чем пожелаю, — он делает шаг ко мне, и воздух становится гуще. — Но твоё воображение работает слишком... примитивно.

Ещё шаг. Лицо превращается в маску хищника, учуявшего добычу.

Пытаюсь отступить, но спина упирается в холодную стену. Он настигает меня одним движением, пальцы смыкаются на моём локте. Притягивает так близко, что я чувствую жар его тела сквозь ткань рубашки.

— Слушай внимательно, маленькая шпионка, — его голос опускается до интимного шёпота, от которого по позвоночнику бегут мурашки. — Забудь всё, что видела. Сотри из памяти. Ты здесь для Маши. Это всё, что должно тебя волновать... — пауза растягивается, — пока для Маши.

— А потом? — вопрос вырывается против воли.

Он наклоняется. Его дыхание обжигает кожу, губы почти касаются моего уха:

— Потом... ты узнаешь...

Его палец медленно скользит по моей щеке. Спускается к шее, очерчивает линию горла. Останавливается там, где бешено пульсирует вена. Молчание становится невыносимым.

— Почему я? — выдыхаю едва слышно. — Зачем ты меня обманул? Привёз сюда?

Расстояние между нами исчезает. Я тону в его тёмных глазах с золотыми искрами — глазах дьявола, который заметил меня и знает моё имя. Его тепло обжигает. Опасность опьяняет.

— Потому что ты — моя, Айла. Была моей с той секунды, как я тебя увидел.

Пространство превращается в вакуум. В венах вместо крови — расплавленный металл. Не понимаю, как ещё стою.

Большой палец очерчивает скулу. Прикосновение оставляет ожог.

— Я буду твоим щитом от всего мира, — его голос становится бархатным, гипнотическим. — От моих врагов, от закона, от самого дьявола, если придётся. Никто не посмеет к тебе прикоснуться. — Он наклоняется ниже, его губы на расстоянии поцелуя от моего уха. — Никто... кроме меня.

Отстраняется резко, оставляя меня распятой на стене собственной слабостью. Сердце грохочет так, что он должен слышать.

— Завтра в девять выезжаем, — его тон меняется на деловой, словно не он только что клеймил меня словами. — Ты, я и Маша. Мой дом на Мраморном море. Ребёнку необходим морской воздух после... всего. — Он поворачивается к лестнице. — Сегодня не жди. У меня дела.

Останавливается на первой ступени:

— И Айла... — в его голосе звучит приказ, не терпящий возражений, — выбрось эти серые тряпки. Носи то, что я для тебя выбрал. Ты создана для роскоши.

Исчезает наверху, оставляя меня в полумраке холла. Ноги подкашиваются окончательно. Я сползаю по стене на холодный мрамор. Дрожь пробирает до костей.

Что сейчас произошло?

И ещё... Кажется, я в самом сердце его тёмной империи. Игрушка криминального короля, который убил жену за попытку бегства.

Поднимаюсь на ватных ногах. Нужно найти выход. Должен же быть выход...

Но самое ужасное — то, что просыпается во мне в ответ на его прикосновения. Что-то первобытное, тёмное. Что-то, что шепчет: «Ты всегда принадлежала тьме. Он просто рассказал тебе об этом».

И от этого шёпота становится страшнее, чем от всех обещаний Дениза Демира.

Всю ночь я смотрю в тёмный потолок и не нахожу ответа на главный вопрос: чего от меня хочет Дениз Демир? И чего хочу я сама? Меня клеймят, выносят приговор, а моё тело вместо страха откликается жаром и тёмной, первобытной жаждой.

Каждые пятнадцать минут я хватаюсь за телефон. Девять. В девять я должна быть внизу. Он приказал. И я должна. Ведь пока у нас контракт, я не могу его нарушить.

Мои «серые тряпки» — единственное, что напоминает о прежней Ольге, — лежат в углу тусклой и жалкой стопкой. Они заменены.

Как только я поднимаюсь, открываю шкаф. Он сияет. Дениз решает, что я создана для роскоши, и воплощает своё видение в жизнь: струящийся атлас, тончайший кашемир цвета ночи, шоколада и морской волны. Это из нарядного. А ещё — бесчисленное количество каждодневной одежды, но какая же она красивая и дорогая. Я выбираю бордовую кофточку — тёмную, сдержанную, но она ложится по фигуре так, что подчёркивает всё, что он успел заметить в полумраке холла. И чёрные обтягивающие брюки. Так красиво я не выглядела никогда. Надевать эти вещи — как участвовать в ритуале. Кажется, я надеваю на себя его печать. И почему-то от осознания этого вместо возмущения по телу расплывается приятное тепло.

В 8:55 я спускаюсь по широкой мраморной лестнице.

В холле пусто, но у массивной двери меня ждёт Эмир. Он одет небрежно, но элегантно, и выглядит так, словно не спал всю ночь. Его взгляд напряжён. В отличие от брата, он не смотрит на меня как на собственность — скорее, как на жертву.

— Доброе утро, Оля, — его голос мягче, чем голос брата, но в нём проскальзывает осуждение, когда он осматривает меня с головы до пят.

— Доброе, — отвечаю я, не останавливаясь. Мне неприятно то, что я вижу в его глазах. Начинаю чувствовать себя виноватой.

Когда я прохожу мимо, он тихо произносит:

— Не ищи то, что потеряла Айше. Просто беги.

Я вздрагиваю, но не оборачиваюсь. Что это — предупреждение или последняя попытка спасти меня? А может, способ позлить брата, намекая на меня, как на новую Айше?

У входа нас уже ждёт Дениз и чёрный, тонированный Майбах. Маша сидит внутри, пристёгнутая к креслу. Она молчалива, но, увидев меня, слабо улыбается.

За рулём — водитель.

Я поднимаю глаза, оглядываю стеклянную гостиную — и замираю.

В огромном окне, словно в раме картины, стоит Дерья ханым. Её царственная, ледяная поза и недобрый, всевидящий взгляд пронзают меня насквозь. Кажется, она знает всё, что уже произошло — и всё, что ещё случится.

Мне становится по-настоящему страшно.

Горечь подступает к горлу: я жалею о своих старых, серых «тряпках» — последнем напоминании о свободе.

Но уже поздно.

Одна из служанок, должно быть, выбрасывает их, а всё, что купил Дениз, аккуратно уложено в чемодан — как новая жизнь, в которую меня силой вписали.

Дениз не смотрит на меня, не делает комплимента. Он просто открывает дверь, подталкивая меня внутрь.

— Время, — говорит он просто и захлопывает дверь, садясь рядом.

Мы трогаемся.

Я сижу посередине, между Машей и Денизом. Его рука лежит на подлокотнике, всего в паре сантиметров от моего бедра. Это расстояние — пропасть, полная сдерживаемого напряжения. Я чувствую его тепло, его силу, его волю.

За окном проносится утренний Стамбул. Город кричит, гудит, живёт. Пробки, крики чаек, запах соли, выхлопных газов и жареного хлеба. Торговцы улыбаются, люди спешат на работу. На миг я забываю, кто я и где я, просто любуюсь мечетями и золотом Босфора. Волшебный, но чужой мир, который Дениз держит в своей ладони.

Маша облокачивается мне на плечо. Я нежно обнимаю её, чувствуя себя её защитницей. В этот момент я нужна ей — и это даёт мне силы не сойти с ума.

Мы приезжаем в порт. Железный мир суеты. Огромный паром, похожий на неповоротливого кита, уже ждёт нас. Крики портовых рабочих заглушают гул машин.

Водитель быстро загоняет Майбах на нижнюю палубу, и мы выходим.

Дениз сжимает мою руку. Его хватка сильная, не даёт ни малейшего шанса выскользнуть.

Мы поднимаемся по трапу. Наверху нас обдаёт свежий, солёный ветер.

— Идём на палубу, — говорит он, и его голос почти тонет в крике чаек.