Он смотрит на меня так, словно я только что выбила землю у него из-под ног. В его глазах — чернильная бездна. Он ждал крика, истерики, ненависти. Он был готов к войне. Но не к этому. Не к этой дрожащей, неуместной нежности, которая полностью его обезоружила.

Его лицо меняется. Маска жестокости трескается, обнажая что-то сырое, голодное.

Два шага.

Он преодолевает их мгновенно, вторгаясь в моё личное пространство. От него пахнет холодом и влажной кожей. Его руки — горячие, тяжёлые — ложатся на мои плечи, сжимая до сладкой боли.

— Ты боялась… — Его голос стал ниже, вибрирует где-то в грудной клетке, проникая в кровь. Он всматривается в моё лицо, скользит взглядом по губам, по шее, словно читает скрытые знаки. — Ты боялась за меня?

Дениз не ждёт ответа. Мой судорожный вдох — единственное подтверждение, которое ему нужно.

Рывок — и мир сужается до его лица. Он целует меня. Жадно, собственнически, отчаянно. Его губы сминают мои, требуя, забирая весь кислород, всё сопротивление. Вкус дождя и опасности на его языке пьянит сильнее алкоголя. Это клеймо. Заявляет права на каждый мой вздох.

Колени слабеют, и, если бы не его стальная хватка, я бы сползла на пол. Дениз отрывается на мгновение, но не отпускает. Его лоб упирается в мой, мокрые волосы касаются щеки. Я чувствую, как бешено колотится его сердце — или это моё?

— Я не могу защитить тебя, если ты не со мной, Айла, — шепчет он хрипло, опаляя мокрую от слёз кожу горячим дыханием. — Мне нужно чувствовать тебя. И всегда видеть.

Я смотрю в его глаза — чёрные зеркала, в которых горит лихорадочный блеск. Здравый смысл рассыпается в прах. Есть только шторм за окном. И шторм внутри него, который затягивает меня в свою воронку.

Я устала бороться. С Денизом, с собой. Его тьма обволакивает, и внезапно мне кажется, что это единственное место в мире, где меня никто не тронет. Надёжнее любого света. Мои руки поднимаются сами — медленно, словно в гипнозе. Пальцы касаются мокрой ткани куртки, ощущая твёрдость мышц под ней. Скользят выше, зарываются во влажные волосы на затылке. Я притягиваю его ближе.

Это капитуляция. И мы оба это понимаем.

Его зрачки расширяются, поглощая радужку. Глухой рык вырывается из горла. Одним резким, властным движением он подхватывает меня на руки. Я теряю опору, но обретаю новую — его силу. Я обхватываю его ногами, прижимаясь всем телом, чувствуя каждый рельеф его торса. Запах дождя и его кожи заполняет лёгкие, вытесняя страх.

Дениз несёт меня к кровати, не разрывая зрительного контакта, словно боится, что я исчезну.

— Ты моя, Айла, — произносит он, и я это принимаю.

Он опускает меня на прохладные простыни, нависая сверху тёмной, неотвратимой тенью. Тяжесть его тела накрывает меня, и в эту секунду я понимаю: самый опасный хищник в этом лесу теперь охраняет мой сон.

И я позволяю ему делать всё, что он захочет.

Утро приходит не с солнечным светом, а с тяжёлой тишиной. Буря за окном стихла, оставив после себя лишь мокрые потёки на стеклянных стенах и запах сырой земли, который просачивается даже сквозь герметичные рамы.

Я лежу неподвижно, боясь нарушить эту хрупкую тишину. Тяжёлая рука Дениза покоится на моей талии — собственнически, властно, даже во сне. Его дыхание ровное, горячее, оно опаляет мне плечо, и каждое движение его грудной клетки отдаётся эхом в моём собственном теле.

Я должна чувствовать стыд. Должна ненавидеть себя за то, что позволила этому случиться. За то, что сама потянулась к нему, забыв о гордости, о страхе, о том, кто он такой. Но стыда нет.

Вместо него внутри разливается странное, тягучее спокойствие. Словно во время вчерашнего шторма старая Оля, учительница начальных классов, исчезла, растворилась в дожде. А та, что проснулась в объятиях чудовища, смотрит на мир совсем другими глазами.

Я осторожно поворачиваю голову. Дениз спит. Жёсткие складки у рта разгладились, чёрные ресницы бросают длинные тени на скулы. Сейчас без своей привычной маски безжалостного хищника, он кажется моложе. И… человечнее.

Протягиваю руку, желая коснуться шрама на его плече, но замираю в миллиметре от кожи.

— Не останавливайся, — его голос, хриплый со сна, звучит как гром среди ясного неба.

Я вздрагиваю, встречаясь с его взглядом. Дениз не спит. Его глаза открыты, и в них уже нет никакой сонливости — только ясная, тёмная концентрация. Он перехватывает мою ладонь и прижимает её к своей груди, туда, где гулко и мощно бьётся сердце.

— Теперь назад дороги нет, Айла, — произносит он низко. — Ты выбрала сторону.

Он притягивает меня к себе для поцелуя — ленивого, тягучего, пропитанного запахом утра и нашей ночи. Но идиллию разбивает звук, резкий и чужеродный.

Звонит телефон, который Дениз бросил вчера на тумбочку.

В одно мгновение мужчина рядом со мной меняется. Тепло исчезает. Мышцы каменеют. Он резко садится, отстраняясь от меня, и хватает трубку.

— Слушаю, — бросает он по-турецки.

Я сажусь следом, прижимая к груди простыню. Холодок ползёт по спине. Я вижу, как напрягается его спина, как белеют костяшки пальцев, сжимающих корпус.

— Понял. — Коротко. Жёстко.

Эти слова я уже понимаю.

Он сбрасывает вызов и встаёт с кровати, совершенно не стесняясь своей наготы. Начинает одеваться — быстро, скупыми, отточенными движениями.

— Что случилось? — мой голос дрожит.

Дениз натягивает брюки и поворачивается ко мне. Его лицо — застывшая маска. Вчерашнего любовника больше нет. Есть хозяин.

— Они нашли нас, — говорит он ровно, застёгивая ремень. — Охрана заметила наблюдателей на холме. Дрон и машина без номеров.

— Кто? Те люди из холла?

— Наёмники. — Он надевает рубашку, скрывая шрамы.

— Что? Но почему?

— Потому что родственники Айше очень мстительные люди, — он подходит ко мне, наклоняется, упираясь руками в матрас по обе стороны от моих бёдер. Его глаза буравят меня насквозь. — Они считают, что я убил их дочь. И хотят отплатить мне той же монетой.

— Какой монетой?

— Забрать то, что принадлежит мне. То, что мне дорого. — Его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах. — Они решили, что ты моя слабость.

— Я? — выдыхаю я. — Но я всего лишь няня…

— Нет. С самого начала — нет. — Он резко выпрямляется. — У нас десять минут. Собирай Машу. Мы уезжаем.

Сборы проходят в каком-то тумане. Я действую на автомате: хватаю вещи, впихиваю их в сумку. Руки трясутся, но я заставляю себя дышать.

Маша сидит на своей кровати, прижимая к груди куклу с одним глазом. Она чувствует напряжение, разлитое в воздухе, чувствует страх отца и мою панику. Она молчит, но её огромные глаза полны ужаса.

— Всё будет хорошо, милая, — вру я, натягивая на неё кофточку. — Мы просто едем домой. В большой дом. К бабушке.

Маша кривится.

Дениз ждёт нас внизу. Во дворе уже стоят две машины: чёрный джип охраны и его Майбах. Двигатели работают, выбрасывая в утренний воздух сизый дым.

Нас усаживают на заднее сиденье. Дениз садится рядом, захлопывает тяжёлую бронированную дверь, отрезая нас от шума моря и криков чаек.

— В Стамбул, — командует он водителю.

Машина срывается с места. Меня вжимает в кожаную спинку. Дениз не смотрит на меня, он смотрит в телефон, что-то печатая, потом проверяет пистолет — настоящий, чёрный, маслянисто поблескивающий металлом пистолет.

Маша всхлипывает. Я прижимаю её к себе, закрывая ей глаза ладонью, чтобы она не видела оружия.

— Зачем это? — шепчу я одними губами.

— На всякий случай, — отвечает он, не поднимая глаз.

Мы выезжаем на трассу. Дорога петляет между морем и холмами.

Напряжение в салоне такое плотное, что его можно резать ножом. Водитель то и дело поглядывает в зеркало заднего вида. Охранник на переднем сиденье что-то говорит в рацию.

— Хвост, — коротко бросает Дениз и, находит мою ладонь и сжимает в горячих пальцах.