Я машинально натягиваю на себя простое, но безумно дорогое льняное платье цвета слоновой кости. Оно ложится на тело второй кожей, и я чувствую себя куклой, которую нарядили для выхода.

Когда я спускаюсь, они уже ждут у двери. Дениз, одетый в такую же, как у меня, светлую льняную рубашку, выглядит до смешного расслабленным. Почти... нормальным. Он держит Машу за руку. Обычный отец, собравшийся на утреннюю прогулку с семьёй.

Он кивает мне, и мы выходим за ворота виллы.

Иллюзия рушится в ту же секунду.

Тот самый охранник, что вчера молча преградил мне путь к пляжу, идёт в десяти метрах позади нас. Его тень ползёт рядом с нашими. Когда мы сворачиваем на улочку, ведущую к городу, я замечаю у поворота припаркованный чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. Ещё один охранник сидит за рулём.

Сердце ухает вниз. Это не прогулка. Это выгул. Под конвоем.

А главное, я не понимаю зачем охрана для простой прогулки.

Мы спускаемся по асфальтированным улочкам, уходящим вниз, к морю. Жара здесь ещё ощутимее, чем на холме. Воздух густой, пахнет солью, рыбой, пылью и чем-то сладким, кажется, жареным тестом.

Охранник тенью следует за нами.

Моё внимание быстро переключается на кошек. Впрочем, Машино тоже.

Они повсюду. Наглые, ленивые, с царственными взглядами полноправных хозяев. Огромный рыжий кот растянулся на раскалённом капоте старенького «Рено», и ему нет до нас никакого дела. Тощая чёрная кошка с пронзительными жёлтыми глазами провожает нас взглядом с низкой каменной ограды, и, мне кажется, она тоже заодно с охраной.

Мы проходим мимо тенистого кафе под раскидистым платаном. За столиками сидят одни мужчины. Группа стариков в потёртых кепках с азартом бьёт костяшками по деревянным столам. Звонкий стук фишек — единственный громкий звук на этой сонной улице.

Когда мы проходим мимо, несколько голов поворачиваются к нам.

Мимо катится красная тележка со стеклянной витриной — продают симиты.

Я невольно ловлю себя на том, что улыбаюсь этой тихой провинциальной жизни.

Мы выходим к набережной.

Дениз ведёт нас к небольшой бухте, зажатой между камнями.

Галечный пляж пуст. Охранник, следовавший за нами, останавливается у входа, усаживаясь в тени старой рыбацкой лодки. Иллюзия уединения.

Дениз расстилает на крупных, тёплых камнях покрывало. Но Маша, оживившаяся при виде моря, тянет меня за руку к самой воде. Её ладошка горячая и чуть влажная.

Забыв на мгновение о страхе, о том, кто смотрит нам в спину, я сажусь с ней на корточки у кромки воды. Волны лениво набегают на гальку, шуршат, откатываясь.

Мы начинаем собирать плоские, гладкие камушки, отполированные морем до блеска. Я нахожу идеальный — тёмно-серый, плоский, как монета.

— Смотри, — шепчу я.

Показываю ей, как его держать, как запустить параллельно воде. Камень летит, ударяется о поверхность — раз, два, три... — и тонет.

Маша хмурится. Она берёт свой камушек, неуклюже замахивается и швыряет его. Камень тут же уходит под воду. Я тихо смеюсь. Она сердито пыхтит и ищет новый.

Она пытается снова, со всей своей детской силы швыряя камень в воду.

И он... подпрыгивает! Один раз. Маленький «блинчик».

Маша замирает. Её глаза, такие же серые, как у матери на фотографии, становятся огромными от удивления. Она поворачивается ко мне.

И издаёт звук.

Это не слово. Это тихий, сдавленный, похожий на скрип несмазанной двери смешок. Хриплый, короткий, едва слышный за шумом волн... но это — смех.

У меня останавливается сердце.

Она засмеялась. Девочка, которая не говорила ни слова. Девочка, которая молчала с той самой ночи. И ни разу не смеялась. Она засмеялась.

Я инстинктивно оборачиваюсь.

Дениз стоит, напряжённый, как хищник, поймавший след, и смотрит на нас. Он всё видел. И слышал.

В его глазах что-то новое и тёплое, и от этого по спине пробегают мурашки.

Дениз медленно идёт к нам. Его шаги по гальке громкие, размеренные. Я инстинктивно напрягаюсь, но он проходит мимо меня.

Опускается на корточки рядом с дочерью. Его рука, большая, покрытая шрамами, слегка дрожит, когда он касается её светлых волос. Маша смотрит на него, всё ещё не веря в чудо, которое она совершила.

Потом он поднимает глаза на меня. И в его тёмных зрачках пылает огонь, который, я боюсь, сожжёт нас обоих.

***

Ночь.

Я сижу в своей комнате. Жара не спадает, душный воздух едва шевелит занавески. Дверь на террасу закрыта.

Надо бы включить кондиционер, но пульт на кровати, а я как будто приросла к креслу.

Я знаю — он придёт.

Дениз точно придёт…

Я слышу шаги в коридоре. Он появляется в проёме. Тёмный, массивный силуэт на фоне рассеянного света.

Он входит в комнату, и она мгновенно становится меньше. Я вскакиваю с кресла, прижимая руки к груди.

Делает шаг ко мне. Я не пячусь.

— Ты... — он качает головой, словно не может подобрать слова. Его взгляд в темноте обжигает. — Ты...

Он подходит вплотную. Я чувствую жар, исходящий от его тела. Я в ужасе, потому что он не зол.

Он медленно поднимает руку и касается моей щеки. Нежно. Большой палец замирает у уголка моего рта.

— Спасибо, Айла.

И он меня целует.

Этот поцелуй не похож ни на один из прежних. Это не жестокая атака в темноте комнаты. Не собственнический поцелуй-приказ в библиотеке.

Дениз целует меня медленно, глубоко, почти отчаянно. Будто он человек, умирающий от жажды, а я — единственный источник воды в пустыне. Он пьёт меня, вдыхает, пытается поглотить.

Разум кричит. Он воет: «Беги! Это монстр! Он убил Айше! Он опасен!»

Но тело… Моё тело, измученное неделями страха, измордованное напряжением, истосковавшееся по любому теплу, предаёт меня. И голос разума постепенно умолкает.

Боже. Я отвечаю. Я целую его в ответ.

Это капитуляция. Полная, безоговорочная, постыдная. Я тону в нём, в этом вкусе власти и солёной ночи, в его запахе.

Разум больше не кричит. Он сдался, утонул в тёмном, горячем омуте.

В тот самый миг, когда его рука скользит с моей щеки на шею, заставляя запрокинуть голову, комнату пронзает режущий, механический звук. Телефон, как ведро ледяной воды.

Дениз отрывается от меня. Резко, почти жестоко. Я хватаю ртом воздух. Голова кружится. Губы горят.

А он... он уже изменился.

Человек, который секунду назад целовал меня с отчаянной нежностью, исчез. Передо мной хищник, чью трапезу прервали. Дениз Демир.

Он отворачивается, широкой спиной отгораживаясь от меня. Достаёт телефон из кармана льняных брюк и говорит по-турецки.

Я не понимаю слов, но его голос — лёд.

Его плечи напрягаются.

Он слушает, его челюсть сжимается так, что под кожей ходят желваки.

Он бросает взгляд через плечо — не на меня, а сквозь меня. В его глазах — та самая тьма, которую я видела в Стамбуле. Холодная, бездонная. Затем он сбрасывает вызов, не прощаясь.

Дениз отправляет телефон в карман.

— Мне нужно в Стамбул, — говорит он. — Разобраться кое с чем.

Его голос. Ровный, деловой, чужой. Словно не он секунду назад пил меня, как воду.

— Разобраться? — выдыхаю я, и мой собственный голос звучит жалко. — С… с теми людьми?

Он, наконец, поворачивается. Смотрит на меня. Взгляд — тяжёлый.

— Закрой все двери, Айла. — Он идёт к двери в коридор. — Никому не открывай. Охрана у ворот. Не выходи из дома.

Я смотрю на его широкую, напряжённую спину. Он не прощается — он отдаёт приказы.

— Дениз...

Он останавливается, кладёт руку на ручку, но не оборачивается.

— Не жди.

Дверь хлопает.

Его тяжёлые грохочут по мраморной лестнице. Стук входной двери эхом разносится по всему дому. Тишина. Потом — рёв мотора, удаляющийся, стихающий, растворяющийся в шуме прибоя.