Руки дрожат, но я лезу в сумку. Вот он, мой смартфон. Моя единственная связь с Настей, с тётей, с прошлой жизнью. Я протягиваю его Денизу и ненавижу себя за то, что стала такой послушной. Но я не в силах сопротивляться, сама не знаю почему.

Дениз забирает телефон из моих пальцев. Чёрный прямоугольник мгновенно исчезает в кармане его брюк.

Вместо него из другого кармана он достаёт простой кнопочный телефон, дешёвку. Он бросает его на шёлковое покрывало кровати.

— Это твой новый телефон. Здесь всего два номера: мой и охраны у ворот. Если что-то понадобится… — на его губах появляется тень усмешки, — звони мне.

— Но моя тётя…

— Что с ней?

— Она меня потеряет и будет переживать. — я сглатываю. — У меня никого не осталось, кроме тёти с сестры.

Дениз долго смотрит на меня, а потом говорит:

— Тёте можешь звонить.

Я выдыхаю. Самое ужасное — я чувствую благодарность, хотя умом понимаю, что ничего, кроме злости чувствовать не должна.

— Зачем всё это? — спрашиваю я.

— Опять вопросы, Айла.

Я замолкаю.

Он кажется довольным. Разворачивается и идёт, но не к двери в коридор, а к стеклянной стене. Одним сильным движением он сдвигает тяжёлую дверь.

Комнату наполняет рёв прибоя и рыбно-солёный аромат Мраморного моря.

— Скоро обед, — говорит Дениз, — переодевайся и приходи вниз.

Он ступает на камень террасы, но останавливается. Оборачивается через плечо.

— И, Айла...

Я смотрю на него, боясь дышать.

— В этом доме есть одно важное правило. — Его взгляд скользит к двери в коридор. — Не запирай входную дверь. Но обязательно запирай дверь на террасу.

Он уходит. Направляется по кругу к своей комнате.

Я остаюсь одна. В роскошной комнате, где пахнет морем. На кровати лежит пластиковый «ошейник» — мой новый телефон.

А у меня нет сил даже для того, чтобы сопротивляться.

Я иду не в коридор, а к открытой стеклянной двери. На террасу. Мне нужен воздух, даже если он пропитан запахом его страны.

В тот же миг меня обдаёт волной густого зноя. Июльское солнце слепит, бьёт по глазам, отражаясь от бескрайней морской глади. Я подхожу к каменным перилам, которые кажутся горячими, как сковорода.

Вид захватывает дух. И одновременно душит.

Далеко на горизонте, там, где море сливается с белёсым небом, к Стамбулу медленно ползут силуэты гигантских танкеров. Ближе к берегу с нашей стороны качаются на волнах маленькие, яркие точки — рыбацкие лодки . А прямо подо мной, у подножия холма, раскинулся сам Чинарджик — игрушечный городок с россыпью красных черепичных крыш.

Именно оттуда, снизу, доносится звук.

По узкой улочке, петляющей между домами, медленно ползёт старый грузовичок. В кузове у него трясётся диван и шкаф. Из громкоговорителя на крыше кабины льётся быстрая, гортанная турецкая речь — какое-то объявление.

Кричат чайки, цикады в кипарисах за спиной пронзают воздух стрёкотом.

Обычная жизнь, до которой мне не дотянуться.

Я должна проверить.

Выхожу с террасы и спускаюсь по мраморной лестнице, которая холодит ступни. Прохожу через пустую, залитую светом гостиную. Я иду прямо к выходу.

Не успеваю даже схватиться за ручку, как дверь открывается и бесшумно входит мужчина. Тёмные очки, футболка-поло, непроницаемое лицо. Он не говорит ни слова. Он просто встаём между мной и выходом на улицу.

И смотрит.

Всё. Это граница.

Я вспоминаю контракт, который подписала, не глядя. Вспоминаю про миллион неустойки. Разворачиваюсь и бреду обратно в дом. В свою стеклянную клетку. Мне остаётся только ждать.

Весь день я не выхожу из комнаты. Маша со мной. Мы читаем на русском, играем, учимся.

Ближе к восьми вечера входит служанка.

— Хозяин ждёт вас на ужин, — говорит она на ломанном русском.

Я беру Машу за руку, и мы спускаемся.

Солнце тонет в Мраморном море, окрашивая небо в багровые, почти кровавые тона. Невероятно красиво и так же страшно.

Дениз уже сидит во главе стола, накрытого в гостиной. Маша устраивается рядом с ним, и начинает ковыряться вилкой в рисе.

Я сажусь напротив. Кусок в горло не лезет. Я просто смотрю, как гаснет день.

Тишину нарушает звон приборов. Это Дениз. Он берёт ложку и сам накладывает мне на тарелку кёфте и дымящиеся овощи-гриль.

— Ешь, — он не предлагает, а приказывает. — Ты ничего не ела с парома. Слишком бледная.

— Я не могу, — отвечаю тихо, но с вызовом, который рождается из отчаяния. — Я не могу дышать в этом доме. Какая уж тут еда.

Вилка в руке Маши замирает. Девочка съёживается, чувствуя, как сгущается воздух.

Дениз медленно кладёт свою вилку на тарелку. Звук кажется оглушительным. Его злость — не кипяток, а лёд.

— Довериться. Это всё, что я прошу, — произносит он почти шёпотом. — Ты не можешь просто довериться мне?

— Довериться? — я срываюсь. — Довериться человеку, который обманом привёз меня сюда? Который отобрал мой телефон и окружил меня охраной, как преступницу?

Он резко наклоняется ко мне через стол. Его лицо — тёмная маска. Голос — ядовитый шёпот, предназначенный только для моих ушей, чтобы Маша не разобрала слов.

— Ну что за женщина! Тебе нужна крепость, Айла, потому что на тебя объявлена охота.

Кровь стынет в жилах. Я вскидываю на него вопросительный взгляд.

— Те люди. В Стамбуле. В моём доме. — Он чеканит слова. — В тот день, когда ты решила, что можешь подслушивать. Помнишь? — Он смотрит на мою нетронутую тарелку. — Тебе нужны силы.

— Я хочу знать подробности.

— Сказанного более чем достаточно. А теперь молчи и ешь.

После ужина я увожу Машу в её комнату. Девочка кажется расстроенной, и меня мучает совесть. Маша быстро юркает под одеяло и впервые не тянется ко мне, чтобы я посидела с ней. И всё-таки я сижу, пока она засыпает.

Вернувшись в свою спальню, я замечаю, что дверь на террасу всё ещё открыта.

Ночной воздух, густой и тёплый, врывается в комнату, шевелит тонкие занавески. И вдруг мне становится жутко. Я запираю дверь.

И теперь во мне борются два липких, удушающих страха. Страх перед ним, моим тюремщиком. И новый, непонятный, постыдный страх... за него. В моих глазах — он монстр. Но он — единственный, кто может меня защитить от неведомой мне угрозы.

Я стою посреди комнаты, не в силах пошевелиться.

Сажусь в кресло.

Вслушиваюсь в звуки ночи. Рёв прибоя прорывается даже сквозь закрытую дверь.

Я жду. Я не знаю, чего боюсь больше — что он придёт, или что он не придёт.

Проходит час. Два.

Он не приходит.

Где-то под утро, когда стрекот цикад наконец стихает, а море становится тёмно-серым, я проваливаюсь в тяжёлый, липкий сон. Прямо в кресле, с головой, откинутой на жёсткую спинку.

Меня будит не стук.

Тихий скрип.

Я вскакиваю, и сердце, кажется, бьётся где-то в горле.

Дверь.

На пороге стоит Дениз.

Он просто так, без предупреждения, вошёл в мою спальню.

На нём нет вчерашнего костюма. Вместо него — простые льняные брюки и тёмная футболка, которая обтягивает мускулы. Этот домашний, небрежный вид пугает в тысячу раз сильнее, чем деловая броня. Я понимаю, что рассматриваю его и отвожу глаза. Щёки пылают.

Взгляд Дениза медленно, оценивающе скользит по комнате. Он видит меня — помятую, в той же одежде, что и вчера. Видит идеально заправленную кровать, на которую я так и не легла.

Тень усмешки трогает его губы.

— Поднимайся, — его голос спокоен, будто он не видит ничего странного в том, что застал меня спящей в кресле. — Мы идём к морю.

Я всё ещё стою, дезориентированная сном и вторжением Дениза. В ушах шумит после бессонной ночи.

— У тебя пять минут, — бросает он и, к счастью, выходит в коридор.

Я двигаюсь как автомат. Умываюсь ледяной водой, пытаясь смыть с себя трудную ночь. Смотрю в шкаф. Моих серых, привычных вещей здесь нет. Только то, что он выбрал. Шёлк, кашемир, лён.