Дениз отвечает ей также по-турецки, его тон спокоен, но в нём звенит сталь. Их короткий, напряжённый диалог на чужом для меня языке — ещё одна демонстрация того, насколько я здесь чужая.

Хозяйка дома делает шаг вперёд, протягивая руки к внучке. Её лицо выражает непреклонное право бабушки забрать своего ребёнка. Но Дениз, даже не взглянув на неё, произносит имя служанки:

— Лейла! — и что-то ещё по-турецки.

На долю секунды в воздухе повисает напряжение — две женщины, хозяйка и служанка, тянутся к спящей девочке, но Лейла, услышав приказ хозяина, выигрывает.

Лицо женщины с царственной осанкой застывает, превращаясь в непроницаемую маску, но я вижу, как в глубине её глаз вспыхивает холодное пламя.

Теперь, когда его руки свободны, Дениз встаёт рядом со мной. Так близко, что я чувствую жар его тела даже сквозь ткань костюма и пиджака на моих плечах. Он не смотрит на меня, его взгляд прикован к матери.

— Мама, познакомься, — произносит он медленно, отчётливо по-русски. — Это Айла. Няня Мерьем. Она будет жить с нами.

— Айла, это мама. Дерья ханым.

Тишина сгущается. Его слова похожи на вызов, брошенный в лицо собственной матери. И я — причина этого вызова, его живое знамя.

Мать молчит, но её взгляд говорит всё. И в этот момент, когда я уверена, что сейчас просто задохнусь от напряжения, вперёд выходит мужчина, похожий на Дениза.

Его тёплая улыбка кажется неуместной в ледяной атмосфере. Он игнорирует мрачное лицо брата и каменное — матери. Подходит прямо ко мне, мягко берёт мою свободную руку и, прежде чем я успеваю отреагировать, подносит её к губам для лёгкого, невесомого поцелуя.

— Айла, — его голос бархатный и тёплый, без малейшего намёка на угрозу. — Твоё ли это имя?

Он подмигивает.

— Я Ольга, — еле слышно отвечаю я.

— Добро пожаловать в нашу семью, Оля. Я Эмир, младший брат этого угрюмого типа.

Я в шоке отнимаю руку, кончики пальцев горят от его прикосновения. Краем глаза я вижу Дениза. Он не смотрит на меня. Весь его гнев, вся его мрачная, удушающая аура сейчас направлена на брата. Его лицо превратилось в тёмную грозовую тучу, а желваки заходили под кожей.

Да что же им всем от меня надо?! Господи, как же я хочу домой.

Дениз делает едва заметное движение головой.

— Лейла! — и служанка, которая уже вернулась без Маши, спешит к нам. Потом он говорит что-то на турецком, и я ничего не понимаю.

Лейла берёт мой чемодан и уходит.

— Фатма, — говорит Дерья ханым по-русски пожилой женщине, что стоит с ней рядом, и я впервые слышу её русскую речь. Чистую, правильную, но без малейшей теплоты. — Скажи всем, что ужин через час.

Фатма что-то говорит на турецком, но её никто не слушает.

Затем она подходит ко мне. Её лицо по-прежнему ничего не выражает.

— Прошу, ханым, — говорит она на ломаном русском, и слово «ханым» из её уст звучит как оскорбление.

Она разворачивается, и мне не остаётся ничего другого, кроме как последовать за ней. Я делаю первый шаг к огромной мраморной лестнице и чувствую взгляды спиной. Я не оборачиваюсь.

Мы проходим по длинному коридору второго этажа, ковёр под ногами заглушает наши шаги. Фатма останавливается у одной из дверей и открывает её, отступая в сторону.

Я вхожу и замираю.

Комната огромная. В центре — кровать королевских размеров, застеленная жемчужно-серым шёлком. У стены — элегантный туалетный столик, рядом — мягкие кресла. Но не это заставляет моё сердце остановиться.

Одна из стен полностью стеклянная.

Я выключаю свет, чтобы глянуть, что снаружи.

За стеклом — просторная терраса, а внизу раскинулся ночной Стамбул. Передо мной как на ладони — Босфор — тёмная, живая вода, усыпанная огнями кораблей, мостов и далёких берегов. Вид такой захватывающий, такой нереально красивый, что на глаза наворачиваются слёзы.

Он дал мне самую красивую камеру в своей тюрьме. Чтобы я смотрела на свободу, но никогда не могла до неё дотянуться. Ладно. Ведь это только на один год.

Фатма уходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остаюсь одна.

За спиной раздаётся тихий щелчок. Дверь открылась и закрылась. Я не оборачиваюсь, думая, что это Фатма или другая служанка принесла мои вещи. У меня нет сил даже на то, чтобы вытереть слёзы. Пусть видят. Мне уже всё равно.

Но проходит несколько секунд, а за спиной по-прежнему тишина. И вдруг я чувствую его.

Я не слышу шагов, но меняется сам воздух в комнате. Он становится плотным, наэлектризованным. Я улавливаю знакомый, терпкий аромат его парфюма. Кожу на затылке начинает покалывать от ощущения тяжёлого взгляда. Сердце замирает, а потом срывается в бешеный галоп. Становится страшно.

Сильные руки ложатся мне на талию, и я вздрагиваю всем телом. Ладони обжигают даже через ткань платья, притягивая к твёрдому, горячему телу.

— Не плачь, Айла, — раздаётся у самого уха низкий, бархатный шёпот.

Прежде чем я успеваю вскрикнуть или вырваться, он резко разворачивает меня к себе. Одна его рука сжимает мой затылок, пальцы властно впиваются в волосы, не давая отвернуться. Другая рука поднимает мой подбородок, заставляя смотреть в его потемневшие глаза.

И он меня целует.

Дениз забирает у меня Машу, и мы идём по раскалённому асфальту лётного поля. Впереди — двое мужчин в идеально сидящих костюмах, застывшие у громадного чёрного седана, похожего на броневик. Их лица не выражают ничего, кроме предельной концентрации. Охрана. Настоящая, не для вида. От этой мысли по спине пробегает холодок, несмотря на удушающую жару.

Я не могу отвести взгляда от того, как осторожно его большие, сильные руки обнимают хрупкое тельце дочери. Тот самый Дениз, что заманил меня в ловушку хитро составленным контрактом, сейчас смотрит на свою дочь с такой безграничной нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Его суровое лицо смягчается, в тёмных глазах плещется светлая, чистая любовь.

Монстр и отец. Хищник и защитник. Как эти две сущности уживаются в одном человеке? Этот контраст сбивает с толку, лишает опоры. И именно он заставляет меня вспомнить тот день, когда я впервые увидела его таким. День, когда я познакомилась с Машей.

Ещё одна гостиная на втором этаже его московского дома казалась стерильной, как операционная. Я сидела на краешке белоснежного дивана, боясь оставить на нём вмятину, и нервно теребила ремешок сумки. Дениз оставил меня одну, бросив на прощание: «Она сейчас придёт».

Я ждала, и сердце колотилось где-то в горле. Что я скажу девочке, которая не говорит? Как найти к ней подход? Что, если я ей не понравлюсь?

Дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась она. Маленькая, тоненькая, в простом светлом платьице. Светленькая, совсем не похожа на отца. И глаза. Огромные, голубые глаза. Два омута, в которых утонула вся детская радость. Она смотрела на меня без страха, но с глубокой, вселенской печалью.

Все заготовленные фразы, все педагогические приёмы вылетели у меня из головы. Я вдруг поняла, что слова здесь не нужны. Я медленно опустилась на мягкий ковёр, сев по-турецки, и достала из сумки маленького резинового ёжика — игрушку-антистресс, которую всегда носила с собой. Не говоря ни слова, я начала перекатывать его в ладонях.