— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, Оля, что брат не привык, чтобы ему отказывали. И ты ему понравилась. Очень. Он не из тех, кто отпускает то, что считает своим. Айше пыталась уехать. А потом…

— Потом она упала, — заканчиваю я севшим голосом.

— Маша не говорит с той ночи, — Эмир смотрит на девочку, которая тянется к полке повыше. — Врачи говорят — психологическая травма. Но я думаю, она что-то видела. Что-то, о чём боится рассказать даже жестами.

* * *

К ужину я надеваю самое скромное из своих старых платьев — серое, закрытое, незаметное. Бунт? Возможно. Но после откровений Эмира мне физически страшно надевать то, что выбрал для меня Дениз.

Спускаюсь в столовую ровно в восемь. Они уже все там: Дерья ханым во главе стола, Эмир справа от неё, Дениз — слева. Место рядом с ним пустует. Для меня.

Он поднимает глаза, когда я вхожу. Взгляд скользит по моему платью, и что-то опасное мелькает в глубине зрачков. Недовольство? Раздражение? Но он молчит, только жестом указывает на стул.

Сажусь, стараясь держаться как можно дальше от него, но стол не такой уж широкий. Чувствую жар его тела, улавливаю знакомый запах. После вчерашнего поцелуя тело предательски реагирует на его близость — мурашки бегут по коже.

— Где Маша? — спрашиваю, чтобы нарушить гнетущее молчание.

— Мерьем устала, — холодно отвечает Дерья ханым. — Поужинает в своей комнате.

Странно. Весь день девочка казалась спокойной, даже умиротворённой. Но спорить я не решаюсь.

Фатма и другие служанки вносят блюда. Ужин проходит в напряжённой тишине. Дерья ханым изредка обменивается фразами с Эмиром — на турецком и на русском. Дениз молчит, но я постоянно чувствую его взгляд. Тяжёлый, изучающий, словно он пытается прочитать мои мысли.

Дениз берёт блюдо с долмой и, не спрашивая, накладывает мне на тарелку. Потом рис. Потом баклажаны в томатном соусе. Движения размеренные, почти механические — словно я ребёнок, неспособный сам о себе позаботиться.

Я сжимаю салфетку под столом, но к еде не притрагиваюсь. Просто смотрю на тарелку, полную блюд, которые он выбрал за меня. Молчаливый протест.

— Ты не голодна? — голос Дерьи ханым режет тишину. — Или наша еда недостаточно хороша для тебя?

— Просто... не очень хорошо себя чувствую, — отвечаю, опуская взгляд на тарелку.

Дерья ханым что-то бормочет себе под нос по-турецки, явно неодобрительное, но больше не настаивает.

Я наклоняюсь ближе к Денизу — так, чтобы только он слышал, — и шепчу сквозь зубы:

— Я сама могу выбрать, что мне есть.

Он медленно поворачивает голову. Наши лица оказываются так близко, что я чувствую его дыхание. Отпивает воду, не отводя взгляда, и также тихо отвечает:

— Могла бы. Если бы умела делать правильный выбор.

Укол. Я чувствую, как вспыхивают щёки, но сдерживаюсь, отстраняясь.

— А помнишь, брат, — Эмир откидывается на спинку стула, в его голосе звучит лёгкая ностальгия, — как Айше добавляла в долму какие-то приправы? Необычно, но получалось невероятно...

Дениз медленно опускает стакан. Ставит его на стол.

— Эмир, — произносит он ровно, почти мягко, — расскажи лучше о своём новом проекте. Я слышал, ты расширяешь производство?

Тон вежливый. Но что-то в нём заставляет Эмира замолчать на полуслове. Тот медленно кивает.

— Да, конечно, — поспешно соглашается он, переключаясь на другую тему.

Дерья ханым наблюдает за сыновьями с нечитаемым выражением лица, пальцы её скользят по ножке бокала. Она тоже поняла. Все поняли.

Запретная тема. Имя, которое нельзя произносить за этим столом.

Повисает неловкая тишина. Я тянусь за стаканом с водой, но рука предательски дрожит. Вилка со звоном падает на пол.

Мы оба: я и Дениз наклоняемся одновременно. Его пальцы накрывают мои на холодном металле. Жар и электрический разряд пронзают от кончиков пальцев до сердца. Я пытаюсь отдёрнуть руку, но он крепко держит. Смотрит мне в глаза с такой интенсивностью, что остальной мир размывается по краям.

Его большой палец медленно скользит по моему запястью — там, где бешено бьётся пульс. Он чувствует. Знает, как на меня влияет. И ему это нравится.

— Осторожнее, — шепчет он так тихо, что слышу только я. — А то ещё что-нибудь уронишь.

В его глазах плещется что-то тёмное, хищное. Обещание или угроза — непонятно.

Наконец, он разжимает пальцы. Я выпрямляюсь, вилка звенит, когда я кладу её на стол. Сердце колотится так громко, что, кажется, все за столом его слышат.

Дерья ханым смотрит на нас с нечитаемым выражением. Эмир изучает содержимое своего бокала, словно там скрыты ответы на все вопросы мироздания.

А Дениз продолжает есть, будто ничего не произошло. Но я вижу, как напряжена его челюсть. Как сжаты пальцы на ноже.

Потом он достаёт из кармана бумажку, сложенную вчетверо, и небрежно кладёт её передо мной в тот момент, когда остальные за столом заняты едой и разговором. Никто не замечает этого мимолётного жеста.

Разворачиваю её дрожащими пальцами. Читаю:

«Уложишь Машу. Жди меня в своей комнате».

***

Сердце делает болезненный удар. На мгновение мне кажется, что я разучилась дышать. Паника ударяет в солнечное сплетение, скручивая внутренности в тугой узел. Я чувствую, как лицо становится горячим, а в голове начинает пульсировать мысль, от которой невозможно избавиться:

Я не могу его впустить.

Сминаю бумажку в ладони так резко, что чувствую, как ногти впиваются в кожу, и только боль позволяет мне не сорваться и не закричать прямо сейчас, за этим столом.

Укладываю Машу спать в её комнате. Она не отпускает мою руку, даже когда глаза слипаются. Сижу на краю кровати, глажу её по волосам и тихо напеваю колыбельную — ту самую, что пела мне мама, когда я была маленькой. А сама думаю: куда я попала? Почему вся семья знает русский? Наверное, потому, что Дерья ханым сама из России — это понятно по её речи. Но почему она такая грозная? Можно ли доверять Эмиру? Что видела Маша в день смерти её матери? Что Дениз собирается со мной делать? Столько вопросов и ни одного ответа. Маша, наконец, засыпает, но её пальчики всё ещё сжимают мои.

Осторожно высвобождаю руку и выскальзываю из детской. В коридоре темно и тихо — весь дом словно вымер. Иду к себе, но на лестнице останавливаюсь. Снизу доносятся голоса. Мужские, приглушённые, но в ночной тишине слова различимы.

Прокрадываюсь ближе, прячусь в тени за колонной. В холле — Дениз и двое незнакомых мужчин. Один — грузный, с золотой цепью на шее, второй — худой, нервный, постоянно оглядывается.

Они говорят по-турецки, и я ничего не понимаю. Голос Дениза холодный и злой. Я не понимаю слов, но интонация заставляет меня напрячься.

Грузный продолжает, и я улавливаю только раздражение. Кажется, он угрожает?

У меня подгибаются колени. О чём они говорят?

Худой нервно лопочет, и я слышу знакомое слово — "polis". Полиция. Сердце колотится сильнее.

Дениз произносит несколько фраз, его голос звучит жёстко, уверенно. Что-то про деньги, про контроль.

Грузный продолжает говорить, и снова я различаю: "Rus".

Худой произносит что-то вкрадчиво, и я слышу: "Moskova". Москва. Потом ещё одно слово: "kız" — девушка, это я знаю. Они говорят обо мне? Но почему?

Договорить он не успевает. Дениз хватает его за горло, прижимает к стене. Шипит что-то по-турецки, но ярость в его голосе не нуждается в переводе.

Худой хрипит что-то невнятное. Дениз отпускает его, и тот падает на колени, хватая ртом воздух.

Дениз поправляет манжеты, бросает несколько коротких фраз. Мужчины торопливо уходят.

Он остаётся один в холле и вдруг поворачивается точно в мою сторону.

— Выходи, Айла, — говорит он по-русски.

Кровь застывает в жилах. Он знал. Всё это время знал, что я здесь.

Выползаю из-за колонны. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя держаться прямо. Он смотрит на меня без тени удивления — словно ждал. В его взгляде нет гнева. Только бездонная усталость и что-то похожее на... сожаление? Или предвкушение?