И поделом. Никто ничего не восклицал, костров не жёг, и никакой решительности в очередях за штампами не было. Я не говорю уже о гордости. Когда вы последний раз видели подхваченную инициативу снизу? Я имею в виду, если низ состоит из обладателей российского паспорта?

Так что повесим голову и признаем: в историю Гена вошёл не потому, что его мольбу услышали тысячи соотечественников. В историю он попал в связи с тем, что запись его выступления показали г-ну Рыбакову.

Случилось это ровно в полдень.

—  Выключи, Серёжа! – застонал г-н Рыбаков, когда Гена дошёл до Таиланда. – Выключи, чтоб глаза мои не видели.

Секретарь закрыл вкладку с ютюбом. Аккуратно положил планшет на заднее сиденье, рядом с безмолвным охранником.

Г-н Рыбаков потёр веки основанием ладони и мучительно застегнул ремень безопасности.

— Поехали.

— Куда, Михал Филипыч?

— На работу… Я тебя отпущу, – добавил он, заметив тоску, которая немедленно легла на лицо секретаря. – Я и сам долго не буду. Не хватало ещё, чтобы эти олухи царя небесного угробили мне отпуск напрочь…

Он поморщился от неубедительности собственных слов.

— Правильно, Михал Филипыч! – подыграл секретарь.

Гибридный шевроле бесшумно выкатился со стоянки у Дома правительства на улице Багратиона.

У края стоянки, справа от выезда, стоял хромированный ТГ-автомат, укрытый колпаком из плексигласа.

— Смотрите-ка, Михал Филипыч. – Секретарь вильнул головой, выворачивая руль. – Народ не дремлет.

У автомата копошилась девушка в спортивном костюме, румяная от бега. Она пыталась привязать к крючку для сумок поводок, который кончался задыхающимся ньюфаундлендом. Сразу за ньюфаундлендом дожидалась своей очереди пенсионерка в вязаном белом берете.

Г-н Рыбаков откинул кресло, сложил руки на ненавистном животе и закрыл глаза.

Всю дорогу до Шишки он дёргался в полудрёме и смотрел полусны. В снах не было ничего особенного – бессвязный театр абсурда, как обычно. Иногда, после очередной дремотной конвульсии, глаза г-на Рыбакова приоткрывались. Прежде чем снова захлопнуться, они видели плывущий город.

Утро обещало первый жаркий день года, и утро сдержало своё обещание. Кёнигсберг млел на полуденном солнце. Пёстрый людской поток на тротуарах обнажил руки и ноги. Вокруг парков, на свежих газонах, укладывались первые загорающие. На террасах кафе, в тени по-майски белоснежных навесов, тягуче завтракала приезжая молодёжь. Она только-только начинала просыпаться после всенощных увеселений.

Официанты и официантки в светлых фартуках, предписанных распоряжением прошлой городской администрации, подпирали стены в ожидании наплыва офисных работников.

У перекрёстков ждали обеденного часа пик регулировщики в жёлтых рубашках с коротким рукавом, блаженно праздные.

Гигантские экраны на торцах зданий, поблекшие под солнечным дождём, беззвучно вертели карусель рекламы и новостей.

Под голубым небом рыскали наглые чайки. В порту гудели паромы. Квадратные табло под светофорами на Балтийском проспекте радостно высвечивали:

ПЯТНИЦА

FREITAG

FRIDAY

В половине первого машина г-на Рыбакова остановилась у центрального входа в Шишку.

Из вращающихся дверей повалили охранники. Они выстроились в плечистый коридор до самой машины, без церемоний оттеснив в стороны десяток журналистов.

— Всё, ребята. Спасибо на сегодня. – Г-н Рыбаков расстегнул ремень, стараясь не прикасаться к животу. – В подземелье не отгоняй, Серёжа. Оставь на парковке с другой стороны.

Он выбрался из машины. Сделал несколько шагов по живому коридору. Остановился. Задрал голову на подошвы букв, из которых складывалась надпись «Янтарьгаз» у макушки небоскрёба. Из пространства между спинами охранников смотрели камеры. Журналисты выкрикивали свои вопросы. Высоко в небе висел милицейский вертолёт.

— Будет вам коммюнике сегодня, – сказал г-н Рыбаков, ни на кого не глядя.

Затем вошёл в здание.

После шести «добрый-день-михалфилипыч» он оказался в лифте. Привычно отвернувшись от зеркала, нажал кнопку с номером «38». Створки сдвинулись. Лифт сыграл две хрустальные ноты и пополз к небесам.

На тридцать восьмом этаже г-на Рыбакова поджидала Лена с дрожащими ресницами.

— Михаил Филиппович. Москва прислала смету по переходу на «Линукс».

Она протянула ему многостраничную распечатку, схваченную зелёной скрепкой.

Г-н Рыбаков зажмурился. Его правая рука подскочила, словно готовясь отогнать кровососущее насекомое.

— Спасибо, Лена. – Он посмотрел на часы над дверью своего кабинета. – Какое там время отправления?

— Двенадцать двадцать семь.

Г-н Рыбаков кивнул и направился к себе, по пути ослабляя галстук.

— Михаил Филиппович!

Он обернулся. Лена смотрела на его ботинки. Тонкие пальцы с лиловыми ногтями теребили угол распечатки.

— Что стряслось, Лена?

— Можно я сбегаю проголосую? У нас на компьютерах электронные подписи заблокированы… Здесь районная налоговая через дорогу, там автомат, я быстренько…

Г-н Рыбаков подавил в себе отеческий прищур, которым до сих пор встречал подобные просьбы.

— Конечно, Лена. Конечно. Ты даже знаешь что… – Он попытался демократически улыбнуться. – Проголосуешь и иди-ка домой. Пятница как-никак. Никаких грандиозных событий сегодня больше не намечается. Будем надеяться.

Лена подняла глаза. Её лицо исказилось – сначала от недоверия, потом от недоумения и под конец от припудренной брезгливости. Рука с распечаткой невольно дёрнулась в сторону г-на Рыбакова.

— Отдыхай, отдыхай, Лен, – сказал г-н Рыбаков, осмыслив это движение. – Хороших тебе выходных.

Его кабинет заливало солнце. Оно отражалось от полированных поверхностей из дорогих материалов. Хлестало по глазам. Даже в душевой кабинке за маскировочным шкафом солнце напоминало о себе фиолетово-жёлтым зудом под закрытыми веками.

После минуты под холодной водой г-н Рыбаков небрежно вытер волосы и завернулся в большое полотенце с репродукцией «Подсолнухов» Ван Гога. Затем вышел из душа. Шкаф задвигать не стал – сразу пошлёпал к бару, оставляя мокрые следы на солнечном ковре. Содержимое бара он знал наизусть; выбор сделал по дороге. Осталось только открыть дверь, протянуть руку за нужной бутылкой и, открутив крышечку, щедро плеснуть в стакан, надраенный уборщицей до викторианского блеска.

Выпив, г-н Рыбаков приблизился к обитаемой части своего рабочего стола. Подцепил ближайший телефон. Нащёлкал нужный номер.

— Здравствуй, Михаил Филипыч! – скупо обрадовались на другом конце. – Что скажешь?

— Привет, Максим. Знаешь?

— Хм. Хороший вопрос. Знаю, наверно. А что именно?

— Про «Линукс».

— Ааа, про «Линукс»… – В трубке послышалась далёкая трель. – …Миш, ты у меня самый приоритетный собеседник, конечно, но пару секунд не подождёшь? Тут по параллельной звонят.

— О чём разговор, – усмехнулся г-н Рыбаков.

Не отрывая телефон от уха, он вернулся к бару.

— …Ну вот и всё, – объявили на другом конце стакан спустя. – Про «Линукс», значит. Ты, кстати, как – Родину продать звонишь? Или мозги мне удобрять? В критический момент?

— Родину. – Г-н Рыбаков опустился на пол и устроился там спиной к стене, выпростав из полотенца непропорционально худые ноги. – Бесплатно отдам. В хорошие руки… – Он бесстыже похихикал над собственной шуткой. – Проверить хочешь?

— Хочу. Во сколько начало?

— Пятнадцать двадцать семь. По местному.

— Оружие где?

— В ресторане «Шаганэ» на Багратиона. В подвале под кухней. Там фальшивая стена справа от лестницы, как спустишься. Фанерная… Там ещё этот – администратор Георгиев, с родимым пятном на щеке. Его надо чем-нибудь усыпляющим, а то он ненормальный, на пули полезет…

— Хороший совет, – задумчиво одобрили с другого конца. – Давай-ка, Михал Филипыч, я сразу предупрежу, если не возражаешь. Зачем нам пули?