Как только Маруся сошла с крыльца, из-за угла соседнего дома показалась нестройная оживлённая процессия. В голове процессии двое мужиков рабочего вида тащили носилки для переноски глины. На носилках болтало головой и ногами кое-как уложенное тело, припорошенное снегом.

Через минуту процессия поравнялась с Марусей. Носилки опустили на снег. Кое-как уложенное тело всё ещё принадлежало Фёдору, но выглядело плачевно. От крови и мороза волосы на голове превратились в бесформенные чёрные сосульки. Правая сторона лица была ободрана. Пальцы правой руки выглядели сплошной тёмно-красной лепёшкой, а сама рука была ненормально вывернута. Всю одежду покрывала подмёрзшая глина.

— С печи навернувши, — пояснил один из носильщиков, бесстрастно разглядывая Фёдора. – Она, вишь, зараза, дымить стала, дак он полез наверх дыру искать. А там оно, понятно, дыму-то больше всего. Угорел, значит, да и сверзился вместе с лестницей. Сперва башку расшибил об стену, потом так вот по стенке в замес и сполз. Ну да чё там, всяко бывает. Дохтор сказал, помрёт быстро, мучаться не будет.

— Дурак твой дохтор! – рявкнула Маруся. – Волоките в избу.

Мужики послушно занесли Фёдора в избу, уложили его на кровать и стали мяться в дверях.

— Пока поправляться не начнёт, водки не дам, — сказала Маруся.

Мужики помялись ещё с минуту и ушли, возмущённо гудя. Маруся проводила их взглядом. Затем она перевела взгляд на тетрадь, которую всё ещё держала в руках. Поколебавшись, она вздохнула, подошла к печи, отодвинула заслонку, бросила тетрадь на красно-оранжевые угли и села кормить грудью прадеда Михаила.

К утру следующего дня Фёдор, с великой осторожностью раздетый и немного отмытый, пришёл в сознание.

— Прости мя, Господи, — зашептал он, как только сумел приоткрыть один глаз и разглядеть в полумраке дремавшего на скамье Савелия. – Худой я тебе хранитель… Гнать меня нужно было, яко пса шелудивого… Помру вот теперь, какой с меня прок…

— Не помрёшь, — отрезала Маруся и ласково приказала ему заткнуться.

Ещё через день она, после некоторых колебаний, вымыла и коротко остригла волосы Фёдора. Тот жалобно поскуливал, но остался вполне жив. По окончании этой процедуры Маруся послала Савелия за доктором.

Доктор попахивал сивухой и луком. В то же время он имел на носу пенсне и выглядел, как безбожно раздобревший портрет Чехова. Доктор подверг повторному обследованию стриженый череп Фёдора, сказал «ага» и заявил, что пациент наверняка будет жить, потому что все смертельные дыры в его голове, зафиксированные при первом обследовании, престраннейшим образом затянулись, а местами даже начали зарастать волосяным покровом. После этого заявления он наскоро вправил Фёдору вывихнутую руку и, удовлетворившись скромным полтинником, грузно вышел.

— Дыры, как же! – скептически буркнул Савелий. – Слышь, Марусь, чего говорю. Мужики-то сказывают, Илья Афанасич етот в дупеля был, когда Федька с печи грымнулся. Подходит сперва, значит, и говорит: эва, прости Господи, мужику бОшку оторвало. Мужики ему давай разъяснять: ето он в глины весь, в замес попал, одна башка, стало быть, чистая – выделяется. Вот те и исследованье. Дыры в голове! заросли! волосам покрывши! Сказал бы ишшо: вот были в вашего Федьки роги как в чёрта, да только, видать, теперь престраннейшим образом отвалилися.

Маруся промолчала. Здравый смысл подталкивал её признать истинность такого рационального объяснения. Но из суеверных потёмок на дне сознания лезли еретические сомнения.

У самого Фёдора никаких сомнений не было. Сначала он трогательно расплакался, потом поблагодарил Савелия и Марусю за чудесное исцеление, а после заснул с просветлённой улыбкой на ободранном лице.

К Рождеству Фёдор полностью оклемался. Он вернулся на работу и переместился обратно в кладовку. В кладовке стояли крещенские морозы. Несмотря на продолжительные уговоры со стороны Савелия и Маруси, Фёдор согласился лишь на то, чтобы перед сном заходить в избу и четверть часа греться на скамье у печи. О пропаже тетради он не обмолвился ни единым словом, и Маруся никак не могла решить, заметил ли он вообще, что его откровения бесследно исчезли. Первое время она почти каждодневно тайком заглядывала в кладовку, но новой тетради Фёдор так и не завёл, хотя вечерние молитвы бормотал всё так же регулярно и истово.

— Федька-то бросил в тетрадке своей писать, — со значением сказала Маруся Савелию.

— Ясно дело, — не удивился Савелий. – Чем ему теперь писать-то? В его ж три пальцА на правой руки еле загибаются. А чё он там писал?

Маруся махнула рукой.

— Так, — небрежно сказала она. – Всяку ерунду.

— А, — с пониманием сказал Савелий.

На этом тема аномальной религиозности Фёдора была закрыта. На людях он никогда не называл Савелия Господом и Спасителем. В приватной же обстановке Савелий воспринимал оба обращения уже не иначе как безадресные междометия.

Маруся вскоре начала брать на дом стирку и тоже потеряла интерес к чистоте веры.

Долго ли коротко ли, сейчас трудно сказать, но прошло девять лет, и наступил 1904 год. Немало интересного произошло за это время в России и в мире, и ещё больше неинтересного, и уж совсем много случилось всяких мерзостей и гадостей, ибо повсюду процветали эксплуатация, дискриминация, этническая нетерпимость, имперское мышление и борьба за передел колониальных владений. Слова, заканчивающиеся на «ция» стали раздаваться в Луге буквально с каждой второй веранды. Несмотря на это, цийный промысел зачах. О том, что думает народ, постоянно писали в газетах, причём журналисты самого разного толка, так что можно было запросто отыскать в печатном виде народное мнение на любой вкус. Кирпично-гончарное производство в Луге также переживало не лучшие времена. Ещё в 1902, не дожидаясь, пока его уволят, Фёдор ушёл с завода. Желая упрочить собственное положение и, следовательно, благосостояние семьи Кутузовых, он приобрёл себе ещё один фальшивый паспорт (более высокого качества), купил с рук поношенный, но вполне прочный выходной костюм, наловчился писать левой рукой и устроился перлюстратором в Чёрный кабинет при Лужском городском почтамте.

Новая должность сильно впечатляла Фёдора. Согласно полученным директивам, он почти не вскрывал письма лужских обывателей, сосредоточивая всё внимание на корреспонденции столичных дачников и деятелей местного рабочего движения. Последние, поднаторев в конспирации, писали всё больше о погоде и неурожае свёклы, а настоящие революционные послания отправляли с оказией, которой обычно был агент охранки, тщательно снимавший с каждого послания копию для соответствующих инстанций в самом Петербурге. Зато дачники подходили к написанию писем настолько либерально, словно все поголовно выросли не в Российской Империи, а в Американских Штатах. После вступительных пассажей о прекрасной русской природе и прелестнице Елизавете Николавне из дачи напротив каждый второй принимался на чём свет стоит хаять правительство и хвалить методично истреблявших его эсеров. Каждый третий писал: «Самодержавный строй есть постыдный анахронизм». Каждый пятый спрашивал, как там у нас в Петербурге, не началась ли ещё революция. Обсуждались также Толстой и международные новости.

Фёдор читал, делал выписки, вкладывал письма обратно в конверты, составлял рапорты и на пути со службы навещал Савелия.

— Последние дни грядут, Господи, — печально шептал Фёдор Савелию.

— До чего ж ты, Федька, страху наводить горазд. Поживём ишшо, — зевал Савелий и шугал свиней, подобравшихся слишком близко к дверям церкви.

Савелий все девять лет продолжал исполнять обязанности сторожа-истопника и пользовался среди прихожан не меньшим уважением, чем сами батюшки. Ему уже стукнуло тридцать пять; он отрастил небольшое брюшко и поддерживал в идеальном порядке свою патриархальную бороду. Он был бескомпромиссно доволен жизнью.