Сам Фёдор устраиваться на завод не стал. Тем не менее, в самое короткое время он сделался активистом Нарвского отдела «Собрания русских фабрично-заводских рабочих города Санкт-Петербурга». Он посещал все заседания отдела, прилежно слушал нравоучительные лекции и вызвался заведовать проведением вечеров церковного пения. Наряду с общественной деятельностью, Фёдор не оставлял разгрузки иностранных судов. Несмотря на несудоходное время года, иностранцы продолжали отгружать свои заморские товары и фантастически хорошо платить. Разгрузки происходили не чаще раза в неделю, но с каждой Фёдор возвращался, неся в руках большие сумки. Сумки были набиты ветчиной, колбасами, сахаром, кренделями, конфетами, забавами для детей и ситцами для Маруси.

— Взял бы меня, что ли, корабли-то разгружать, скотина, — мрачнел измотанный до полусмерти Савелий, разглядывая с койки это изобилие.

— Никак это не возможно, Господи, — виновато разводил руками Фёдор. – Мы ж там не хто попало, все на учёт взят, местов больше в сезоне нету. А вот ежели хочешь в собрание наше сходить, то завсегда могу тебе наилучшее место дать и…

— Да на кой чёрт мне твоё собранье, и без того хоть в петлю лезь, — прерывал его Савелий. – А теперь заткнитесь все, спать буду.

Никто, конечно, и не думал затыкаться.

Новый 1905 год начался многообещающе для замысла Фёдора. Уже третьего января, в понедельник, Савелий узнал, явившись на работу, что по всему заводу объявлена стачка. Все говорили о каких-то требованиях к дирекции. В возмущённой толпе у заводской конторы мелькал Фёдор, совавший рабочим листки бумаги.

Невероятно обрадованный таким поворотом событий, Савелий отправился прямо в «Екатерингофский» и напился до полного беспамятства. Стачка не прекращалась всю неделю. В субботу утром Савелий почувствовал, что если выпьет хотя бы ещё один шкалик, то в это же мгновение отдаст Богу душу. Весь день он провалялся на койке, одним глазом следя за тем, как его дочери играют с разряженными в пух и прах куклами, которые Фёдор принёс в какой-то из дней минувшей недели. Маруся шила штаны для прадеда Михаила и пела польские народные песни. Прадед Михаил катался с горки в Екатерингофском парке. Фёдор отсутствовал.

— Слышь, любезный мой супруг, образина твоя кабачная, чё Федька говорит? – где-то под вечер обратилась к Савелию Маруся.

— Чё?

— Гулянье завтра будто будет, во всем городе. Царь у дворца народ потчует.

— Брешет Федька. Дождёсси ты с царя угощенья, — скептически просипел Савелий. – Разевай рот ширше.

Два месяца на Путиловском заводе умерили его верноподданнические чувства.

— Да ведь и бабы говорят.

— А бабы чё, брехать не умеют?

Однако утром Фёдор действительно разбудил Савелия и яркими красками описал намечающееся всенародное веселье. Савелий нехотя встал, съел тарелку каши, празднично оделся и вопросительно посмотрел на Марусю.

— А ты чой-эт нейдёшь?

Маруся самодовольно ухмыльнулась и показала Савелию красивый лист бумаги с цветами и печатями.

— А в меня своё веселье, да получше вашего. Приглашенье от директоровой жены. «Воскресный праздник для жён наших дорогих тружеников», — гордо зачитала она вслух. – Федька вон с утрева принёс.

Савелий покачал головой.

— А малЕц где?

— Кто ж его знает? По лёду небось опять где носится.

С улицы стало доноситься мощное многоголосое пение. Услышав его, Фёдор нервно сказал «начинается» и потянул Савелия из дома. Пройдя кривой переулок, они вышли на Петергофское шоссе. По шоссе в сторону Нарвских ворот двигалась огромная толпа. Со обеих сторон в неё вливались новые люди. Многие несли иконы, хоругви, зажжённые лампады и портреты Николая II с царицей Александрой. Многие пели; многие оживлённо переговаривались.

Когда колонна поравнялась с ними, Фёдор и Савелий присоединились к идущим.

Справа от Савелия шёл пожилой рабочий с широким давним шрамом поперёк левой щеки. Он нёс перед собой большую икону …ской Божьей Матери в тяжёлой золочёной раме, явно тяготясь её весом.

— Брось ты верижаться, батя, — сочувственно сказал ему Савелий. – Далече ты эдак не уйдёшь. Давай её сюды.

Мужик поупирался, но в конце концов передал икону Савелию. Получив в руки сакральный объект, Савелий тут же ощутил свою тесную причастность к происходящему и, даже не пытаясь подстроиться под остальных, фальшиво затянул: «Пааамилуй, Гооосподи, люди твояаааа».

Фёдор тоже пытался петь. Но не мог справиться с нервной дрожью в голосе.

Перед Нарвскими воротами пение в передних рядах внезапно стихло. На площади вооружённой цепью стояли солдаты. Савелий, увлечённый пением и прикрывший от удовольствия глаза, заметил их всего за несколько секунд до первого залпа. Баба с ребёнком, шедшая впереди, вскрикнула и стала валиться на Савелия, выронив ребёнка из рук. Старик со шрамом рухнул на колени и начал медленно клониться вперёд.

Раздался второй залп. За ним третий. Икона в руках Савелия бешено дёрнулась. Савелий почувствовал короткое острое жжение в левом боку. Он бросил икону и, схватив Фёдора за ворот, рванулся влево и чуть назад, в сторону ближайшего дома. К его изумлению, Фёдор упирался и что-то истошно кричал. Раздался четвёртый залп. Слова Фёдора тонули в море воплей и стонов.

Их толкали со всех сторон. Раздался пятый залп. Фёдор перестал сопротивляться, и Савелий снова потащил его прочь с площади. Только забежав во двор, он понял, что ноги Фёдора бессильно волочатся по земле. Стройные залпы сменились беспорядочным треском одиночных выстрелов. Поток людей, пытавшихся укрыться в том же дворе, сбил Савелия с ног. Кто-то протоптался по нему, расцарапав сапогом ухо, но ему удалось подняться. Он потащил Фёдора вдоль стены дома.

Выстрелы зазвучали отчётливей и ближе. Солдаты получили приказ преследовать убегающих.

Недалеко от берега Екатерингофки Савелий почувствовал, что не может больше сделать ни шагу. Он отпустил Фёдора. Тот мешком рухнул в снег. Савелий упал рядом. Отдышавшись, он поел немного снега, поднялся на колени и потрогал свой левый бок. Пуля всего лишь продырявила одежду и содрала кожу. Савелий пожевал ещё снега и склонился над Фёдором.

— Федьк, — прохрипел он. – А Федьк? Ты живой ишшо? Федьк?

Фёдор был мёртв. Савелий перевернул его на живот и несколько минут смотрел на покрасневший снег. Ему всё не удавалось отдышаться до конца.

На этом я завершаю свой рассказ, ибо со смертью Фёдора всё необыкновенное в жизни Савелия закончилось. Доставив труп Фёдора в ближайшую покойницкую и не испытывая ни малейшего желания строить баррикады, а тем более сражаться на них, Савелий вернулся домой. Маруся, которую Фёдор уберёг от народного гулянья фальшивым приглашением, чуть не сошла с ума от радости, увидев живого мужа.

Вскоре Кутузовым пришлось уплотниться, поделив комнату ещё с одной семьёй. Следующей осенью их младшая девочка умерла от чахотки.

Старшая девочка, Ольга, выросла и вышла замуж за рабочего Российско-американской резиновой мануфактуры Григория Вяткина, который оказался опасным психопатом и, к большому облегчению окружающих, накануне Февральской революции утонул в Обводном канале. После его смерти Ольга уехала из Петрограда в Чудово. Там она повторно вышла замуж и дожила до начала семидесятых годов, то есть умерла от старости.

Сам Савелий умер в возрасте пятидесяти шести лет, отравившись машинным спиртом. Можно ли квалифицировать его смерть как мученическую – вопрос сложный. После его смерти Маруся и прадед Михаил, к тому времени уже женатый на нашей прабабке и породивший нашу бабушку, переехали в Волышово. Потом они тоже умерли, каждый в своё время, но не от старости.

Хотелось бы, конечно, сказать пару слов о дальнейшей судьбе и окончании жизненного пути других героев этой истории: священника Георгия Гапона, императора Николая Романова, РСДРП(б) и русской интеллигенции. Но уважаемый читатель, несомненно, знает это и без меня.