Старейшины все как один красочно описали ночной налёт разбойников и призвали в свидетели Иисуса Христа и всех грузинских святых. Собравшаяся толпа и Федька с товарищами с энтузиазмом поддакивали. Кто-то предложил показать могилу погубленного старца как вещественное доказательство.

При упоминании могилы Бабкендорф хмыкнул и распустил собравшихся. На следующее утро он приказал жандармам и Федькиной компании с величайшим тщанием облазить окрестности селения и сообщить, не растут ли где берёзки. Сам Бабкендорф был обрусевший немец, но по опыту знал, что если русского похоронить на чужбине, то на его могиле непременно вырастет берёзка.

К полудню одна берёзка была обнаружена. Это был верный знак. Бабкендорф велел копать прямо под берёзкой. Через несколько минут порубленные останки поручика Столицына снова увидели свет. «Ага», сказал Бабкендорф, обращая взор на группу старейшин, сгрудившихся чуть в стороне и громко ругавших друг друга. Жандармы как по команде вскочили на лошадей и вскинули ружья. Низшие чины окружили старейшин и деликатно потыкали их штыками, смеясь при этом добрым крестьянским смехом.

Бабкендорф выдержал красноречивую паузу, кружевным платочком вытер вспотевший лоб и громко сказал по-грузински (а по-грузински он говорил с французским прононсом):

— Где растёт вторая берёзка, господа?

Старейшины смущённо молчали. Тогда Федька ещё раз кольнул штыком самого седобородого, но на этот раз побольнее. Уколотый старейшина подпрыгнул и, коротко посоветовавшись с остальными, рассказал всё как было.

Бабкендорф испытал сильнейшее недоверие к новой версии событий. Низшие чины ещё немного потыкали старейшин штыками, а жандармы для острастки пальнули в воздух. Старейшины с жаром поклялись, что на этот раз говорят чистую правду, и снова призвали в свидетели Иисуса Христа и всех грузинских святых.

— Зачем же было врать, господа? — спросил Бабкендорф.

Старейшины сослались на природную пугливость и нежелание подвести хорошего человека, отомстившего за убитого отца бедной девушки.

А надо сказать, что незадолго до того тёща Бабкендорфа умерла от разлития желчи, оставив дочери и её супругу пять тысяч рублей и восемьсот душ крепостных. Вследствие этого обстоятельства Бабкендорф был склонен смотреть на мир и его обитателей в целом благожелательно. Он приказал жандармам и солдатам опустить ружья и дружелюбно попросил старейшин организовать для его людей прощальную трапезу, а также собрать им припасов в дорогу.

Вечером в Сандандали был большой праздник — с музыкой, танцами и клятвами в вечной дружбе между русским и грузинским народами. Наутро солдаты завернули останки поручика Столицына в бычью шкуру, и вся следственная группа двинулась обратно в Тифлис.

Бабкендорф, не первый год служивший в Грузии, знал, где искать Дальтонского, если тот ещё не перебрался за границу. Всю дорогу до Тифлиса шеф жандармов благодушно любовался горными пейзажами и мысленно прибавлял к тёщиному наследству тысячу золотых рублей, обещанную князем Вахтангом за младую деву Кисико.

Всё это время ничего не подозревающий по причине природной легкомысленности поручик Андрей Дальтонский ожидал в Карчегеме своего младшего брата и каждодневно штурмовал неприступную гордость девы Кисико. Отличаясь не только легкомыслием, но и некоторой природной тупостью, поручик Дальтонский со времени знакомства с Кисико грузинским лучше владеть не стал. Кисико же, напротив, скоро научилась бегло общаться по-русски и по-абхазски. Она вполне могла бы выучиться и плохому французскому, но поручик Дальтонский говорил с ней исключительно по-русски и только на одну тему.

— Кисико, душа моя, ужель ты не видишь, как я весь пылаю? Отчего ты так жестока со мной? Ведь я же твой суженый, и ты сама это признавала, и не раз. Давай разделим ложе!

— Прежде надобно обвенчаться, — терпеливо возражала Кисико.

— Ну так пойдём же и обвенчаемся, чёрт возьми! — горячился поручик.

— Не прошёл ещё год с батюшкиной кончины.

— Да кто ж это придумал, что надо год терпеть?

— Так самим Господом Богом положено, — после этих слов Кисико молитвенно воздевала глаза к потолку.

— Господь всемилостив! — говорил поручик. — Он всё поймёт и простит!

— Грех искушать Господа, — возражала Кисико. — Обожди немного, Андрюша. Вот получим деньги, пройдёт годик, будет у нас свой домик, обвенчаемся и разделим ложе.

Кисико была практичной девой.

Поручик Дальтонский вздыхал и терпел.

Жили они в доме одной зажиточной и крайне многодетной абхазской семьи. Дева Кисико с утра до поздней ночи помогала хозяйке стряпать и приглядывать за детьми. За это она и поручик Дальтонский имели стол и крышу над головой.

Поручик, в свою очередь, никому не помогал. Сменив мундир на местное абхазское платье, он праздно слонялся по Карчегему, валялся в тени кипарисов, обрастал курчавой славянской бородой и мечтал разделить ложе с девой Кисико.

Князь Вахтанг и его верные джигиты, вооружённые до зубов, прибыли в Карчегем в последних числах апреля, проведя в пути почти двое суток без сна и отдыха. Они расположились в постоялом дворе, где выдали себя за неких братьев Тугуши из Кутаиси, разъезжающих по белому свету в поисках могилы своего отца. Никто им, разумеется, не поверил, и на другой же день из Карчегема скрылись до лучших времён двадцать восемь мужчин, которые имели в жизни неосторожность обесчестить чьих-либо сестёр.

Когда последний из двадцати восьми, нервно оглядываясь, улепётывал в сторону гор, в Карчегем въехал на белом коне Пётр Адольфович Бабкендорф. За ним следовали несколько жандармов на серых конях и рота солдат — пешком.

Карчегем был, мягко говоря, невелик, и каждый в нём знал, что делают все остальные. У любого прохожего можно было спросить, где живёт грузинская дева с господином русским офицером. Однако князь Вахтанг упустил прекрасную возможность добраться до девы Кисико первым, поскольку его джигиты после прибытия проспали мёртвым сном целые сутки. Без джигитов же князь Вахтанг чувствовал себя неуверенно.

В отличие от князя, Бабкендорф возможностей упускать не стал. Едва оказавшись в Карчегеме, он получил необходимые координаты у трёх стариков, гревшихся на солнышке. Группа захвата, изнемогающая под южным солнцем, напилась воды из колодца и двинулась по пыльным узким улочкам.

Тут бы нашей сказке и закончиться, да только утром того же дня в Карчегем прискакал корнет Сергей Дальтонский, младший брат поручика. С ним были два друга и слуга Тимофей. Младший брат вручил старшему безутешное письмо от маменьки с папенькой и долгожданные деньги. Он также рассказал, что обогнал по дороге целое войско солдат и жандармов. Войско, со слов одного из жандармов, направлялось в Карчегем для задержания опасного преступника, имя которого не подлежало разглашению.

Пока братья Дальтонские и их друзья растерянно разевали рты и смотрели друг на друга, не зная, что сие может значить, дева Кисико быстро собрала несколько узлов с провизией, построила во дворе лошадей и попрощалась с хозяевами.

— Что вы сидите, мужчины? — воскликнула она, заламывая руки. — Все по коням и в Турцию! Скорее, мужчины, скорее!

И, когда группа захвата под командованием Бабкендорфа поливалась колодезной водой, а князь Вахтанг с полусонными джигитами выбирался из постоялого двора, мужчины и дева Кисико оседлали лихих жеребцов и припустили прочь из Карчегема.

Само собой, Бабкендорф сразу же пустился в погоню. Правда, пешая рота солдат не могла поспеть за несущимися галопом лошадьми. Поэтому силам Бабкендорфа пришлось разделиться.