Когда дева Кисико услышала и увидела это, она упала наземь, завыла нечеловеческим голосом и стала рвать на себе прекрасные чёрные волосы. Поручик Столицын собрался было сходить за конём, чтобы взвалить на него добытую деву Кисико, но в это время вернулся в себя поручик Андрей Дальтонский. Любовь к деве Кисико охватила его целиком. А тут перед ним открылась прекрасная возможность продемонстрировать Кисико, насколько подлинны его чувства. Он вскричал «подлец! мерзавец!», выхватил саблю и зарубил поручика Столицына двумя ударами по диагонали и одним по вертикали.

Поручик Столицын, единственный отпрыск небогатой дворянской семьи из Тверской губернии, развалился на части, во все стороны хлынула кровь, и отец девы Кисико был отомщён.

(На этом месте патриотичные русские читатели начинают отмечать про себя: «Да, да, это очень правдоподобно. Все кавказцы коварны, а их женщины, эти хладнокровные змеюки, только и думают, как бы погубить наших мальчиков».)

Дева Кисико поднялась с сырой земли, вытерла слёзы и сказала поручику Дальтонскому:

— Ты теперь мой суженый. Бери меня с собой. Ничто больше не держит меня у родного очага.

Поручик ничего не понял, но его мысль работала в том же направлении. Он вытер саблю о землю и побежал за лошадьми. Вернувшись, он посадил деву Кисико на лошадь своего погибшего товарища, запрыгнул в седло сам, и они поскакали в сторону Османской империи. На лице девы Кисико была нарисована покорность злой судьбе. Поручик Дальтонский ходил ходуном в седле, икал и рассеянно улыбался.

Тем временем соседи девы Кисико, которые незаметно наблюдали сцену смертоубийства и последовавшего за ним отбытия девы с поручиком в известном направлении, подняли на ноги всё селение Сандандали. Пятеро русских вот-вот должны были вернуться с поисков козочки. Это волновало селян. Если русские увидят, что одного их господина порубили на куски, а другой исчез, они подумают недоброе. Подумав недоброе, они вернутся к своим, и когда русские навестят Сандандали в следующий раз, их будет в 20 раз больше, и никакого Сандандали больше не будет. Что же делать? Горячая молодёжь предложила перебить русских, предварительно забрав у них козочку. Если они и успеют подумать недоброе, то вернуться к своим точно не смогут. Однако менее горячая и кровожадная старость порешила просто предать останки поручика Столицына каменистой грузинской почве, что и было сделано с величайшей поспешностью.

(На этом месте горячо влюблённый в Родину русский читатель недоверчиво морщится.)

Вскоре вернулись низшие чины. Козочки они не нашли и едва держались на ногах от усталости. Тем не менее, их встретили с ликованием, накормили, напоили, спели несколько грузинских песен и уложили спать. Посреди чёрной как русская баня ночи низшие чины пробудились от страшных криков и топота копыт. Они схватились за ружья и хотели куда-нибудь выстрелить, но, прежде чем они сумели их зарядить, светопреставление утихло. Послышались женские причитания, зажглись факелы, и выяснилось, что селение подверглось нападению разбойников. Гнусные преступники убили безобидного больного старика, угнали тридцать голов скота и похитили двух русских офицеров.

Приближалась зима. Погода неуклонно ухудшалась, шли проливные дожди, и поисковые группы протрезвели и потянулись обратно в Тифлис. К началу декабря все были на месте, и к генералу Потапову вернулась его былая розовощёкая весёлость. Он забросил ежедневные сеансы покаяния перед высочайшим портретом и даже закрутил интрижку с одной знатной грузинской вдовой.

В Тифлис не вернулись лишь пятеро. Двое господ офицеров упились насмерть по случаю именин маменьки одного из них. Один низший чин, склонный в нетрезвом состоянии бродить по округе с закрытыми от удовольствия глазами, свалился в пропасть. Поручиков Дальтонского и Столицына похитила шайка разбойников.

О судьбе поручиков никто особенно не беспокоился. Разбойники обыкновенно содержали своих пленников в сносных условиях, на приемлемом винно-лепёшковом пайке. Выкуп они обычно запрашивали не сразу, а спустя месяц-полтора, рассчитывая на непонятный психологический эффект.

Сразу после присоединения Грузии к России разбойники, бывало, заламывали за похищенных огромные суммы золотом или, на худой конец, серебром. Когда генералу Потапову докладывали об этих суммах, он вздыхал, печально крестился и приказывал писарю известить семьи похищенных. Писарь грыз перо и строчил политые слезой послания о том, что сыновья Ваши храбро пали за царя и Отечество в процессе наведения самодержавного порядка в Грузии.

Разбойники сожалели о потраченных впустую лепёшках и вине, но делать было нечего. Пленников приходилось резать. Некоторые их конечности затем подбрасывались в места расположения русских частей.

Несколько раз потерпев фиаско, разбойники, тем не менее, продолжали красть господ офицеров. Они рассудили, что должен быть некий предел понижения цен, за которым жалость к соотечественникам превысит у русских прижимистость. Поэтому они упорствовали и запрашивали всё более скромные выкупы.

Наконец предел был достигнут опытным путём. Он равнялся восьми баранам за человека. С тех пор всё утряслось и пошло своим чередом. Разбойники воровали русских, русские шли в ближайшее село и отбирали баранов у грузинских крестьян, разбойники получали баранов, пленники возвращались, крестьяне шли в горы, ловили разбойников и, подвесив за ноги, протыкали их сельскохозяйственными орудиями.

Примерно то же самое ожидалось и в этот раз. Но время шло, декабрь сменился февралём, наступила весна, а выкупа никто не требовал. Генерал Потапов приказал полиции заподозрить неладное и произвести расследование.

А совсем забытый нами князь Вахтанг вскоре после этого передумал входить в царство Божие через игольное ушко. Настоятели монастырей разочарованно глядели на княжеские угодья и плотоядно облизывались. Они мечтали разузнать, кто увёл князя Вахтанга с благочестивой стези, и поступить с этим человеком не по-христиански.

Не ведали они, что был то не человек, а снова архангел Гиви. В одном неспокойном послеполуденном сне он возвестил князю Вахтангу, что дева Кисико найдена и вместе с неким русским поручиком коротает время в абхазском городке Карчегем, что рядом с русско-турецкой границей. Не позднее мая поручик должен был получить деньги, которые тайком выслало ему родное семейство, и вместе с девой отправиться в Европу — через Османскую империю.

Медлить было никак нельзя, и не только по этой причине. До сих пор поручику Дальтонскому не удавалось одолеть девичью гордость дочери гор Кисико. Однако Дальтонский был напорист и горяч. К тому же в последние месяцы попытки сломить невероятную гордость Кисико были его единственным занятием. Со дня на день гордость могла пасть под натиском, и тогда князь Вахтанг потерял бы последний шанс оставить после себя наследника, ибо деву Кисико нужно было заполучить девой.

Очнувшись от познавательного сна, князь Вахтанг не стал более терять ни минуты. Первым делом он вызвал к себе главного управляющего, дал ему подробный наказ относительно текущих хозяйственных дел и пообещал в случае чего отправить его на русскую каторгу. Затем князь послал за десятью самыми надёжными джигитами. Когда поздно ночью, загнав лошадей, они появились, князь посвятил их в подробности дела, взял с них обет молчания и посулил землю и скот. Рано утром, лишь забрезжил рассвет, джигиты, возглавляемые самим князем Вахтангом, взяли лучших лошадей и во весь опор поскакали в Абхазию.

Почти за месяц до этого, на исходе марта, группа конных жандармов, сопровождаемая Федькой и его товарищами, прибыла в селение Сандандали для расследования загадочного исчезновения поручиков Дальтонского и Столицына. Дорогим гостям устроили хлебосольную встречу. Вино лилось небольшой речкой. Однако на шефа жандармов, Петра Адольфовича Бабкендорфа, обильные возлияния не произвели ровным счётом никакого смягчающего эффекта. Восстав от угощений, он вонзил в старейшин тяжёлый цельнометаллический взгляд и стал вести допрос.