— Помилуй, Господи, меня, тать окаянную…

— Да что ж ты, дурак, имя-то Господне всё треплешь, — не выдержав, скривился Савелий. – Иди, вон, в церкву, покайся батюшке да замаливай свои пакости. Ступай, ступай, пока я добрый.

И Савелий стал разворачивать Глашку.

— Не отсылай меня от себя, Господи! – захныкал мужик, следуя за Савелием на четвереньках. – Знаю, что недостоин я милости твоей! Верною службою, службою хочу искупить грехи свои тяжкие! Знаю, что и мытаря прощал ты, и блудницу прощал, и разбойника! Знаю, что хуже я разбойника, много хуже! Постриг принял, да слаб был в вере, и попутал меня враг рода человеческого… Польстился я на утехи греховные, снюхался с Авдотьей-блядью, бежал из обители и погряз во блуде и мерзости…

— Прав был, выходит, мальчонка, — сказала внимательно слушавшая Маруся. – Ты, значит, Федька-расстрига?

— Он, он самый, матушка! – Мужик развернулся макушкой к Марусе и заголосил ещё громче. – Диомидом был в постриге, да осквернил святое имя, теперь обратно Федька. Три года живу в лесах, по деревням шастаю, ворую у добрых людей. Вот и вчерась сижу в кустах, думаю, проезжие в Питер, стало быть, провиант да деньжата есть… — Мужик снова развернулся к Савелию. – Как ночь настала, подкрался к тебе, Господи, взял, что мог снесть, и ну к себе в лес… А там, слава Богу, развернул бумажку и вижу, кто ты есть, и понял сразу: это мне Господь посылает спасение, побегу к нему, авось сжалится и оставит при себе, как Матвея-мытаря, и сделает ловцом человеков…

Савелий кое-как справился с отвисшей челюстью, извлёк из-за пазухи свёрток с документами и развернул рекомендательную бумагу. С минуту поморщив лоб, он протянул бумагу Марусе и попросил прочитать вслух.

—  «Сим удостоверяется… что отставной артиллерии млэээ унтер-офицер… уроженец села Волышова Порховского уезду Псковской губ… Савелий Кутузов… состоя будучи… на должности Спасителя У», — с трудом разбирая  артистический почерк вице-председателя, прочитала Маруся.

— Спаситель Устин! – завопил мужик. – Господи! Как принял я постриг, было мне раз ночью от тебя видение: будто прихожу я к заутрене, а храм пустой, ни души в нём нет. Только мальчишка, что при монастырской конюшне был, машет всё руками и кричит: «Иди! Иди! Там братьЯм Спаситель за огородом является!» И вот, побежал я, как шальной, к огороду, а там братия вся собралася, и глядят все на калитку заднюю, за водой скрозь ту калитку на озеро ходили. И вот, отворяется та калитка, и заходит некто, с виду мужик. Все братьЯ на колени попадали. Один я стою в гордыне своей бесовской, и насмехаюсь. «Что же, это, — говорю, — за спаситель такой – в картузе да сапожищах? У нас в Прибужи таких спасителей, — говорю, — в кажной избе по трое». Смотрю на него и спрашиваю: «Как тебя, мужик, звать?» А он поглядел на меня своими очами, так что у меня ноги враз подкосились. Говорит: «Не пришло ныне моё время, а егда придёт, Устин будут меня звать». Тут и проснулся я, и скоро забыл совсем про сон етот… А сёдни как глянул в бумагу-то, а там и Христос, и матерь его нарисованы, и написано про тебя всё как есть… Господи! Прости мя и наставь!

Савелий расхохотался.

— Ну и дурень же ты, Фёдор, — сказал он. – По лесам бы поменьше блыкался, авось мозги-то на место бы и встали. Спаситель Устин! Привидится же людЯм чёрти что. Спаситель утопающих я, а не…

— Ловец человеков! – истово и просветлённо кивая, завопил Фёдор.

Он попытался облобызать сапог Савелия.

— Да чтоб тя!… – разозлился Савелий и, отставив ногу, хотел уже дать ему по зубам, но был остановлен Марусиным окриком.

— Оставь его, — сказала Маруся. – Пусть с нами будет. Пойдёшь за телегой, — добавила она, обращаясь к Фёдору.

— Спасибо, матушка! – разрыдался Фёдор.

Не меньше двух часов, шепча благодарности и молитвы, он полз за телегой на четвереньках. Задумчивая Глашкина поступь вполне позволяла это.

Насколько могла судить сама Маруся, прадед Михаил родился в срок. Но случилось это не в Петербурге, а в Луге.

Краткая историческая справка: В начале XIX в. Луга, по свидетельству классика, являлась самым плохим городом на свете после Новоржева. Однако уже к концу столетия она успешно вылетела из горячей сотни, пропустив вперёд не только Новоржев, но также Калугу, Симбирск, Царицын, Омск, Вологду и ещё около ста двадцати российских городов.

Главной причиной блистательного падения Луги в списке наиболее отстойных городов мира стала железная дорога. По железной дороге из Петербурга в Лугу приезжали столичные дачники. Всё тёплое время года они населяли многочисленные дачные посёлки, крутя дачные интрижки, споря о судьбах России и сокрушаясь, что люди не летают как птицы. При этом они расходовали такое количество денег, что средняя крестьянская семья в Лужском уезде могла позволить себе 1,19 лошади, а бюджет уездного земства позволял открывать дополнительные народные училища и к 1900 г. довести уровень грамотности сельского населения до небывалых 8%.

Фёдор точной статистикой лужского благоденствия не владел. Для того, чтобы уговорить Савелия остаться в Луге и не ехать в Питер, статистика ему, впрочем, не понадобилась.

— Спасителе Устине! – обратился Фёдор к Савелию, когда они остановились на берегу реки Луга. – Коли даст благодать твоя мне на время бритвУ, рубаху и порты чистые, тут же сыщу тебе и матушке пристанище.

Савелий за три дня пути до Луги пообвыкся в роли Спасителя.

— Добро, — сказал он.

И, усевшись на замшелый валун, стал готовить самокрутку.

Фёдор помылся в реке, подровнял свои седеющие космы, укоротил бороду, переоделся в Савельево платье и принялся служить семье Кутузовых. В глубине его тряпья хранились десятка три свёрнутых в трубочку купюр разнообразного и отчасти достойного достоинства. Купюры были наворованы Фёдором за годы его лесной жизни у небожественных спящих путников. Выпросив у Савелия прощения за это злодеяние, Фёдор побежал в город и снял трёхкомнатный домик с садиком и видом на Екатерининскую соборную церковь. Савелий и Маруся заняли две комнаты и хотели отдать Фёдору третью, но тот отказался и поселился в маленькой кладовке, примыкавшей к сеням.

На другой же день Фёдор отправился в дачные посёлки искать подённой работы. Работа в дачных посёлках, надо сказать, водилась в изобилии. Был там даже интеллектуальный труд: иные столичные господа, споря о судьбах России и желая послушать глас простого народа, зазывали к себе первого попавшегося на улице мужика и в течение двух-трёх часов выведывали у него, кто виноват, что делать, кому на Руси жить хорошо и возможно ли пожертвовать слезинкой ребёнка ради вселенского счастья. По окончании аудиенции мужику обычно подносили водки и давали до пяти рублей.

Как следствие, в дачных посёлках сложилась целая категория сезонных тружеников, которых прозвали «цийниками». Цийники промышляли тем, что выискивали дачи, с веранд которых доносилось «конституция», «революция», «функция интеллигенции» и другие слова, оканчивающиеся на «ция». Отыскав такую дачу, цийник прохаживался взад-вперёд по её окрестностям, пока, обычно с наступлением сумерек, из калитки не показывался кто-нибудь в пенсне и говорил: «Послушай-ка, почтенный, не будешь ли любезен уделить нам минутку-другую?» Среди цийников царила жёсткая конкуренция. Большинство их составляли отпустившие сезонную бороду и переодетые студенты, которые хорошо знали, какой именно глас народа господам в пенсне придётся более всего по душе.

Фёдор не имел намерения соперничать с цийниками и брался за более прозаические дела. Днём он колол дрова, возил воду, чинил и красил заборы, подпирал и белил известью яблони и вишни. По ночам сторожил дачу одной крайне мнительной немолодой дамы. При этом он получал дополнительную мзду от рабочих местного кирпично-гончарного завода, которые, также по ночам, приходили на свидания с горничными мнительной дамы. В этом попустительстве греху Фёдор каждое утро каялся Савелию. Савелий охотно прощал его.