Сам Савелий поначалу обрадовался возможности ровным счётом ничего не делать, прежде ему никогда не выпадавшей. Но поскольку единственными видами досуга, которые он знал, были сон и употребление спиртного, уже через две недели ему удалось пропить все отложенные на Петербург деньги и приобрести вид хронического пьяницы. В конце концов Маруся, со дня на день ожидавшая рождения прадеда Михаила, побила Савелия ухватом и сказала Фёдору подыскать для Спасителя Устина какое-нибудь отвечающее его статусу занятие.

Фёдор смутно представлял, какое занятие может отвечать статусу Спасителя. На удачу, в тот же самый день сторож и, по совместительству, истопник Екатерининской церкви по пьяной лавочке сорвался с крутого берега Луги и свернул себе шею. Фёдор воспринял это событие как несомненное божественное вмешательство. Отбив несколько земных поклонов потиравшему побитые ухватом бока Савелию, Фёдор предложил ему трудоустроиться на место погибшего.

Прадед Михаил родился в последний день сентября. Потом наступили холода. Дачники исчезли, и Фёдор пошёл на постоянную работу в кирпично-гончарный завод. Целых восемь рабочих завода ходатайствовали за него перед начальством.

Вскоре жизнь совсем утряслась и наладилась. Маруся занималась ребёнком и домашним хозяйством. Фёдор делал кирпичи, ходил за покупками, помогал Марусе по хозяйству, а поздними вечерами сидел у себя в кладовке, бормотал молитвы и при свете керосиновой лампы постоянно писал карандашом в толстой тетради. Савелий сторожил и отапливал Екатерининскую церковь.

От постоянной близости богослужений и икон, а особенно от церковного запаха, Савелию и впрямь стало мерещиться в своей натуре нечто если не божественное, то околобожественное. «А ведь шут его знает, — размышлял Савелий, подкладывая дров в высоченную церковную печь. — Федька он хотя и расстрига, и ворюга страшный, а всё ж таки божеский человек. В обители жил, видения имел. Господь, известно, завсегда был до грешных душ внимателен. Праведников-то чё тормошить? Не, ну насчёт спасителя, это Федька, ясно дело, загнул. А всё ж таки чё-то, видать, во мне такое есть, раз он со мною носится, как с писаною торбой».

Марусю посещали мысли того же рода. Ни в её семье, ни у её предков никогда не было прислуги, но она быстро привыкла к наличию Фёдора. Для неё он был одновременно компенсацией за перенесённые у Серафимы Кузьминичны издевательства и наградой за принятие истинной православной веры. Фёдор, в свою очередь, относился к Марусе с почтительным трепетом и благоразумной опаской.

К орущему и писающемуся прадеду Михаилу Фёдор питал благоговейный ужас и старался держаться от него на расстоянии нескольких шагов.

Каким боком Невестка Божия со Внуком Божиим вписывались в его предположительно христианскую картину мира, было не совсем ясно. Савелий, знавший Писание только со слов гугнивого волышовского попа, никогда не озадачивался такими продвинутыми теологическими вопросами. Но Марусю это настораживало.

— Как бы ересь какая из него не попёрла, — делилась она с мужем своими опасениями.

— Да ну тебя, кака така ересь, — отмахивался Савелий. – Он же двинувши, какой с его хлыст.

«Хлыстами» Савелий называл всех сектантов, кроме старообрядцев.

— А ты зря машешься-то, — настаивала Маруся. – Ты видал хоть бы раз, чтоб он крестное знаменье клал?

— Да и слава те Господи, что не кладёт, — возражал Савелий. – Он и так мне денно и нощно в ноги кидается и «спасителем» кличет. А ты ишшо хошь, чтоб он креститься на меня начАл. Ну уж хер, не потерплю я етого.

Но Маруся не успокаивалась. Несколько вечеров подряд, только Савелий принимался храпеть, она украдкой пробиралась в сени и, замерев у двери Фёдоровой кладовки, изо всех сил пыталась разобрать, что он там бормочет в своих молитвах. На её досаду, из монотонного гудения и шипения выделялись только всё те же «Господи Исусе», «Спасителе Устине», «грешен бо» и «прости мя и помилуй».

Тогда Маруся решила действовать решительнее. Днём, пока Фёдор был на заводе, она зашла в его кладовку, благо дверь он всегда оставлял распахнутой настежь. Порывшись в рваном тряпье, заменявшем Фёдору постель, она отыскала толстую тетрадь и села знакомиться с её содержимым.

Карандаш Фёдора и его почерк оставляли желать много лучшего. Марусе потребовалось десять минут, чтобы наловчиться разбирать бледные убористые каракули. Первые семь страниц занимали бесконечные вариации на тему 28 псалма. Некоторые из вариаций содержали упоминания реалий Псковской губернии, но никой другой крамолы Маруся в них не обнаружила. Её подозрения начали затихать.

Как вдруг, с середины восьмой страницы, пошли откровения. В моем вольном причёсанном пересказе, откровенничал Фёдор приблизительно о следующем.

Во время своего первого пришествия и своей первой мученической гибели Сын Человеческий не искупил грехи мира во всей их полноте, так как человеком являлся лишь формально. Уже одного этого поганого монофизитского измышления было довольно, чтобы Марусины брови поползли на лоб, но Фёдор развивал тему. Христос, писал он, достоподлинно знал, что Он Сын Божий и полноправный член Святой Троицы, а потому не мог в полной мере испытать глубину отчаяния и душевного смятения, которые без устали треплют обыкновенных людей, знающих, что они суть лишь грешные твари пред гневным Господним ликом. Все сомнения Христа, истолкованные простаками-апостолами как проявления страха перед мучительной смертью, на самом деле были опасениями, что Его миссия закончится полным фиаско ввиду именно этого обстоятельства. Даже на кресте, вопрошая Отца, зачем Тот оставил Его, Христос вполне осознанно обращался к Богу, как к своему родителю, и помнил, что «ныне же будет в раю», о чём, в частности, сообщил одному из распятых по соседству разбойников.

Такое частичное очеловечивание не помешало запланированному искуплению грехов мира, однако привело к тому, что, хотя потенциально спастись может каждый, на практике до Царствия Небесного добираются лишь те, кто обладает сознательной и прочной верой во Христа и Спасение. Остальные и поныне обрекаются на посмертные муки, включая даже тех, кто не может прийти к Христу в силу совершенно объективных причин: как культурологических («если кто выросши в стране магометанской, куда и нет пути человекам Божиим»), так и социальных, о которых Фёдор имел своеобразное представление («или же если кто человек учёный, в университете служит и в Бога не верует по должности»).

Поэтому Святая Троица кардинально пересмотрела концепцию второго пришествия и отказалась от трубящих ангелов, саранчи, звезды полынь и военных действий в районе Армагеддона. Во второй раз Спаситель должен был явиться совершенно обыкновенным человеком, без какого-либо знания о своей истинной природе, каковая будет открыта лишь одному апостолу, бывшему пропащему грешнику. Роль этого апостола заключалась в том, чтобы оберегать Спасителя на пути Его ко второй мученической гибели. После этой гибели будут спасены все, включая мусульман и университетских преподавателей, а установление Тысячелетнего Царства произойдёт эволюционно, без прямого всевышнего вмешательства.

Изложив на тридцати страницах теоретическую часть, Фёдор далее отождествлял Савелия со Спасителем Устином, себя – с апостолом-грешником, а Марусю – с прародительницей Нового Рода Людского, более качественного, каковой род, главным образом, и будет населять Тысячелетнее Царство. После этого Фёдор излагал историю своего знакомства с семейством Спасителя. В его рассказе фигурировали разверзшиеся небеса, белые голУбки, неопалимые рябины и златое сияние вокруг головы Савелия.

Фёдор продолжал излагать и дальше, но Маруся была уже не в силах читать. Не выпуская тетрадь из рук, она вышла из избы и монументально встала на крыльце. Вечерело. Шёл лёгкий декабрьский снег. Инквизиторский запал распирал Марусю. Она окинула взглядом улицу и решила как минимум немедленно пойти на завод. Ей не терпелось ткнуть Фёдора носом в сатанинскую тетрадь и призвать ближайших добрых людей на расправу.