Понурый Фёдор шёл домой, где Маруся подтирала зад третьей по счёту младшей сестрёнке прадеда Михаила. Первой сестрёнке уже исполнилось семь. Вторая умерла во младенчестве, к лёгкому огорчению родителей и великому горю Фёдора.
— Последние дни грядут, матушка, — говорил Фёдор, входя в избу и скорбно наблюдая подтирание зада.
— Опять ты шарманку свою завёл, — не оборачиваясь, говорила Маруся. – Как там дачники наши? Смутьянствуют всё? Щи в чугунке на плиты.
Фёдор наливал щей в свою тарелку и шёл в кладовку. Там, переменив рабочий костюм на старое тряпьё, он садился на лежанку, медленно хлебал щи и тревожился. Спаситель Устин-Савелий не проявлял ни малейшей склонности к отчаянию и душевному смятению, не говоря уже о мученической гибели.
А какие замечательные возможности для мученической гибели то и дело появлялись в России и мире! Чего стоила одна только маленькая победоносная русско-японская война! Она как раз начинала выходить на достойный двадцатого века уровень: воюющие стороны гоняли друг друга по центральной Маньчжурии и взаимоистреблялись десятками тысяч. Вот если бы это только протянулось ещё пару лет (мечтал Фёдор)! Тогда б Савелия обязательно мобилизовали как резервиста и послали участвовать в этом геополитическом увеселении, и там бы ему оторвало ногу, и беспорядочно отступающие свои бросили бы его истекать кровью в снегу, и через полчаса угасающего, но достаточно ясного сознания его бы добил штыком японский солдат, и мир был бы безоговорочно спасён.
Однако из прочитанных писем Фёдор знал, что, по самым достоверным слухам, государь и правительство уже поняли, что шансов на победу нет. Они намеревались проиграть для приличия ещё несколько крупных сражений, а на следующий год заключить мир. Нет, японский штык не светил Савелию. С другой стороны, со дня на день должна была грянуть революция, о необходимости которой так долго писали не менее 25% дачников. Но так ведь то в столице и прочих продвинутых промышленных центрах. А какая ж Обуховская оборона и смирительные казаки с шашками в Луге, где рабочее движение ограничивалось его руководителями?
Нет, провидение не хочет вести Спасителя к мученической гибели, думал Фёдор, всё больше кручинясь. По всей видимости, этот крест целиком лежал на нём, грешном апостоле. А ведь он уже был не так чтоб молод. Сколько точно ему уже сравнялось лет, Фёдор с уверенностью сказать не мог, так как полжизни прожил с фальшивыми паспортами. Но его волосы почти все поседели, по вечерам ломило суставы, зубов оставалось всё меньше, на службе приходилось надевать очки, а походы в уборную доставляли ощутимые неудобства.
В одну из августовских ночей, аккурат через девять лет после прибытия Кутузовых в Лугу, Маруся проснулась от острого приступа кашля. Кашель был вызван дымом, заполнявшим избу.
Маруся вскочила. По входной двери ползли языки пламени. В сенях вовсю гудело, трещало и обрушивалось.
— Савелий! – заорала Маруся. – Фёдор!
Савелий отозвался не сразу. Зато в ответ на второй призыв одно из окон немедленно разлетелось вдребезги и с воплями «пожар! пожар!» Фёдор ввалился в избу вслед за разбившим окно бревном. После этого проснулись дети. После детей проснулся Савелий. Несколько минут все оглушительно кашляли, орали благим матом и беспорядочно метались по избе. Наконец Маруся подобрала с пола бревно и выбила другое окно, через которое было удобнее спасать детей и вещи.
К рассвету дом сгорел полностью. Никто не пострадал. Значительную часть немногочисленных и не особенно ценных семейных ценностей удалось сберечь от огня. Но самого дома, который девять лет выкупали у хозяйки, больше не было. И, хотя сердобольный отец Кондратий с большой помпой приютил погорельцев Кутузовых в старом флигеле рядом со своим домом, это, конечно, была временная мера.
Мнения о том, как жить дальше, разделились. Маруся полагала, что нужно подождать холодов и снять на зиму какой-нибудь старый дачный домик, снабжённый нормальной печью. В крайнем случае, рассуждала Маруся, можно устроить Савелия на завод и получить комнатёнку в одном из рабочих домов. Фёдор мягко, но неустанно предлагал ехать в Петербург, где, по его словам, весь пролетариат обленился и революционизировался, и страсть как не хватало добросовестной рабочей силы. Савелий определённого мнения не имел, но работать на заводе ему не хотелось ни при каком раскладе.
К середине октября Фёдор, взявший на себя труд найти дешёвую дачу с печкой или устроить Савелия на завод, печально объявил, что ни то, ни другое не представляется возможным. Маруся приняла это известие с агрессивным недоверием. Однако занимающий церемониальную должность главы семьи Савелий молчал, а Фёдор сразу же вызвался отправиться в столицу и подготовить плацдарм для переезда. Он уехал на следующий день, отсутствовал неделю и вернулся весь в обновках и с шикарным чемоданом, набитым гостинцами и подарками.
— В Петербурге нынче рабочему человеку раздолье, – поведал Фёдор, презентуя Марусе шаль и сапожки. – Заживём, матушка, пуще прежнего.
— Где ж это ты денег столько взял? – с подозрением спросила Маруся.
Подозрение это, впрочем, было изрядно смягчено тем, что сапожки сидели, как влитые.
— Дак то заработал, матушка, — уклончиво ответил Фёдор.
— На каких же это таких работах так плотют?
— Дак то эээ… Аглицкий корабль разгружал. У них, известно, средствА немалые. Плотют по-божески, матушка.
— Истинная правда, — поддакнул Савелий. – Я слыхал.
Маруся ещё немного поворчала и сдалась.
Так и случилось, что 1 ноября 1904 года Савелий, Маруся, Фёдор, прадед Михаил и две его сестрёнки сели в вагон третьего класса и поехали в Петербург, где уже вполне созрел Серебряный век русской поэзии и перезрела революционная ситуация.
У Витебского вокзала взяли извозчика и поехали за Нарвскую заставу. Как оказалось, в перерывах между разгрузкой британских товаров Фёдор снял комнатку в первом этаже двухэтажного деревянного дома. Дом стоял в кривом безымянном переулке неподалёку от Нарвских ворот.
Комнатка и Нарвская застава привели в состояние шока не только Марусю, но и Савелия. Разревелся даже прадед Михаил, уже начинавший понимать что в этой жизни к чему. Флигель отца Кондратия внезапно приобрёл в памяти Кутузовых ореол утраченного Эдема.
Размеры комнаты не превышали пятнадцати квадратных метров. Печь в углу безбожно дымила. Сквозь сырые и местами проломленные доски пола тянуло могильным холодом. От каждого шага обитателей второго этажа потолок, в который Савелий упирался головой, содрогался по всей площади и, казалось, грозил обрушиться. По стенам сновали армии непуганых тараканов. Каждая из трёх коек кишела клопами. Для полноты сенсорных впечатлений в комнате стояла затхлая вонь, от которой первые несколько минут после улицы мутило рассудок.
— Раздолье, значит? – зарычала Маруся, надвигаясь на Фёдора.
— По первости, только по первости, матушка! – Фёдор попятился к выходу, споткнулся о прадеда Михаила, упал и закрылся руками.
Маруся от души отходила его шикарным чемоданом, сотрясая вонь польским языком. Жребий, тем не менее, был брошен, а дело сделано. Переезд совершился. Закончив избиение Фёдора, Маруся велела ему замазать печь, а всем остальным – приниматься за истребление клопов. Первую ночь провели на лестнице, кутаясь во все имеющиеся одежды и мешая передвигаться брутально пьяным обитателям второго этажа. На следующий день Маруся выяснила, что доля её семьи не так уж горька: во всём доме только Кутузовы имели в своём распоряжении целую комнату. Другие комнаты были поделены на каморки, доходившие числом до четырёх. Кроме того, Фёдор буквально ползал у неё в ногах и клялся, что к весне заработает уйму денег, и жилищные условия будут непременно улучшены. Маруся ещё пару раз огрела его чемоданом и на время смирилась со сложившейся ситуацией.
Смирение Савелия с ситуацией происходило более проблематично. Единственной работой, какую смог отыскать для него Фёдор, была должность чернорабочего на Путиловском заводе. Через месяц этой должности брюшко и удовлетворённость жизнью Савелий утратил начисто. Он подносил, уносил, затаскивал и перетаскивал тяжёлые предметы по десять-двенадцать часов. Затем он ковылял домой и отключался. Так происходило шесть дней подряд, потом наступало воскресенье, Савелий шёл в кабак «Екатерингофский» и вместе с обитателями второго этажа приходил в брутально пьяное состояние. На следующее утро начиналась новая рабочая неделя.
