—  Давай, давай… – Г-н Рыбаков плеснул себе третью дозу, но торопиться на этот раз не стал. Перешёл на маленькие глотки.

Прошли двадцать две секунды.

— …Ага, я с тобой.

— Ещё заначка на Хмельницкого шесть, на частной квартире. Там по шкафам всё рассовано. Ребята сбегутся из… Из этой… Ёжкин кот, как же её? – Г-н Рыбаков крякнул, позабавленный своей забывчивостью.

— «Союзпушнина». Ладно. Сколько всего точек?

— Три. В радиусе пятисот метров все.

— Хорошо. Чего я не знаю?

— Чего ты не знаешь… – Г-н Рыбаков потёр ноздрю костяшкой пальца. – Про катера и яхты знаешь?

— В ста километрах от нашей воды уже. Не знал бы, так увидел.

— Топить будете?

— Ну а чего ж с ними… Или ты другое что-то предлагаешь?

— Да нет, можно и потопить, конечно. А можно и не топить. Там Дрозденко-младший на «Лазареве», сын…

— Да ну? – заметно приободрились на том конце. – Серьёзно? А вот за это большое человеческое спасибо, Миш. Большое-пребольшое… Прямо старшему звонить стоит, думаешь?

— Неее. Не Дрозденко. Он ископаемый адмирал, с твёрдым знаком на конце. Заерепенится. Долг, честь, всё для победы… – Качая головой, г-н Рыбаков почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы – наполовину пьяные, наполовину мальчишеские. – Поподлей придётся. Жене и невестке звоните. Они его обработают сами. Вы только им прямым текстом: пять километров в территориальные воды – и ракета прямо в Витеньку.

— Точно, Виктор же его зовут… А я тут вспоминаю…

— И вот что. Пусть лично Бухгальтер звонит. Ей поверят сразу.

— Само собой… – На другом конце застучали по клавиатуре. – Миша! Ты гений. И как мне тебя теперь? За такое и мзды-то не придумаешь адекватной.

— Ты давай-давай лучше, запускай маховик, а то поздно будет. Я подожду. Мздун…

Прошла одна минута сорок восемь секунд. За это время г-н Рыбаков, налившийся алкогольной резвостью, успел включить свет, наглухо опустить жалюзи и причесаться перед зеркалом на дверце бара. Это зеркало было хорошо тем, что показывало верхнюю половину головы. Вернее, не очень показывало нижнюю. Нижняя половина изменилась за последние двадцать пять лет.

Причесавшись, г-н Рыбаков вернулся в исходное положение.

— …Миш, ты там ещё? Всё. Считай, Бухгальтер уже звонит. А ты вискаря глушишь, мне нашёптывают?

— Глушу.

— Ну, выпей тогда, чтоб дозвонилась.

Г-н Рыбаков послушно воздел стакан к потолку. Полюбовался тем, как одна из ламп преломляется в бронзовой жидкости. Сделал глоток.

— Лена моя работает у тебя? – спросил он. – Хотя чего спрашивать. Ясно, что работает. Сколько у тебя всего людей в Шишке?

— Пятьдесят девять и шесть десятых процента, Миш.

Г-н Рыбаков невольно замер.

— Ни хрена себе. Это ж неприлично даже как-то. Я думал, ну, треть. Ну, процентов сорок… – Он вздохнул. – Шесят процентов на двух зарплатах! А кто-то и на всех трёх! А туда же: ходят, скулят. Профсоюз организовали, прибавки клянчили…

— Денег много не бывает, – банально напомнили с другого конца. – Тебе, кстати, может, поставить кого у дверей? На всякий случай? Человечка три?

— Нет уж, не надо меня… Хотя… – Г-н Рыбаков заколебался.

— Да не ломайся. Назвался груздём уже. Давай позову. С автоматами. Все местные.

— … Хорошо. Зови. – Г-н Рыбаков отставил виски в сторону. Поднялся на ноги. Вытряхнул из голоса алкоголь. Без солнца, в холодном электрическом свете, жизнь была компактной и управляемой. – А теперь. Теперь – что мне от тебя надо. Сколько щас российских сим-карт в РЗР?

— Активных? Или которые границу пересекли за последнюю неделю? Народ же экономит, местные карточки берёт.

— Активных.

— Погоди минутку… – Минутка продлилась шестнадцать секунд. – Пятьдесят шесть тысяч с небольшим.

— Организуй им всем эсэмэс-сообщение. От президента и правительства Российской Федерации. Сможешь?

— Чего ж не смочь. Диктуй.

— Дорогой гражданин и тэ дэ. По решению правительства и тэ дэ. Граждане РФ отныне имеют право свободного въезда на территорию Калининградской области. Нет, зачеркни. Пусть будет «Кёнигсбергского региона». Как гражданин РФ, в данный момент находящийся и тэ дэ. В трёхдневный срок вы обязаны получить. Отметку о пребывании. Прямо в загранпаспорт. Иначе штраф на российской границе. И тэ дэ.

— Длинновато для эсэмэски, Миш.

— Так я только примерно, – обиделся г-н Рыбаков. – Своих попросишь, они сформулируют полаконичней.

— Бутсделано, – повеселились на другом конце. – Только, Миш, эсэмэска эсэмэской, но надо бы ещё и тебя по телевизору показать. Если я правильно понимаю твой замысел. Да ты не делай такое лицо сразу. Никуда ехать не надо. Даже с журами не надо общаться. Ты только накинь что-нибудь поприличней, с галстуком. И сядь за стол, где обычно сидишь. Мы как раз этой ночью новые камеры вкрутили. Картинка первоклассная. Произнеси что-нибудь в том же духе. Ну, может, пару громких фраз высоким штилем вкрути. Катэвэшники потом нарежут красиво. Отретушируют, что надо. А? Что скажешь?

А что можно было сказать? Г-н Рыбаков опустил глаза. Бесформенный халат милостиво скрадывал его туловище. Наряды поприличней, с галстуком, имели противоположный эффект. Особенно под камерами. Г-н Рыбаков не любил телевидение.

Тем не менее, с другого конца говорили дело.

Да и какая кому была разница? Теперь-то?

— Щас, Максим, – сказал г-н Рыбаков вслух. – Щас я оденусь.

— Двадцать часов ноль одна минута балтийское время, чудесный вечер в Кёнигсберге, нижайшие цены в сети гипермаркетов «Жмот», исторические новости на «Вражеском радио»!

Кант мне свидетель: новости того дня на «Вражеском радио» потянули бы на нобелевку по журналистике, если бы таковая выдавалась. Жаль, я и так уже скатал у кёнигсбергских СМИ половину своего повествования. Иначе обязательно привёл бы этот выпуск целиком. Все сорок девять фантастических минут: от выстрела г-на Рыбакова до «Напрасно старушка ждёт сына домой» в рыдающем исполнении Княжны Мери.

Что поделать! Попробую своими словами.

Переход на «Линукс», как известно, не состоялся. Премьер Бухгальтер ещё шантажировала семью вице-адмирала Дрозденко, лётчики только-только усаживались в грипены, закупленные у шведов после долгих финансовых склок в Заксобрании, г-н Рыбаков ещё взывал к российским туристам в нашпигованном жучками и камерами офисе, а всё самое драматичное уже кончилось, так и не начавшись.

Усыплённый администратор Георгиев лежал на полу со шприцем в мускулистой спине. Те работники заведения «Шаганэ», которые не стояли в наручниках лицом к стене, выносили из подвала гранатомёты и ящики с патронами. Из квартиры на Хмельницкого выгребали автоматы. Из чердака на Омской спускали снайперские винтовки. Половина сотрудников «Союзпушнины» сидела в праздничных автобусах цвета морской волны, разглядывая свои окольцованные руки в ожидании депортации.

В Шишке пришлось усмирять пятерых. Усмирением занимались те, кто получал от МОНи вторую/третью зарплату. Немногочисленные остальные тихо сидели по своим ячейкам. Некоторые уже выстукивали сочинения о непричастности – ни к чему, никогда, ни за что. Все вздыхали с облегчением.

В начале третьего вице-адмирал Дрозденко лично перезвонил Бухгальтер. Он сходу назвал её «мерзавкой», «сучкой», «мандавошкой с ушами» и «блядюшкой жидовской». Потом, откашлявшись в трубку, спросил: правда, что ль?

— Чистая правда, Дмитрий Степанович, – заверила Бухгальтер.

— Вот прямо-таки и палить будете? Настоящими ракетами? На поражение?

— Именно так, Дмитрий Степанович.

— По нашим кораблям?

— По вашим кораблям.

Вице-адмирал Дрозденко помолчал, зашкаливая уровень записи свистящим дыханием.

— Да ну вас всех на хер… – резюмировал он, прежде чем повесить трубку.

Через двадцать минут российская эскадра развернулась и поплыла обратно.