Он стиснул зубы, чувствуя, как к горлу подступает ком. Хотелось закричать — громко, отчаянно, так, чтобы эхо разнесло крик по всему кладбищу. Но вместо этого он лишь сжал кулаки до побеления костяшек. Слёзы? Нет, слёз не было. Только странная, ледяная оцепенелость.

«Это неправда, — билось в висках. — Сейчас я проснусь, и всё будет как прежде». Он поднял глаза к серому небу, словно ожидая знака, подтверждения, что это дурной сон. Но небо молчало, а дождь, начавший накрапывать, был слишком реальным, слишком холодным.

Вокруг суетились взрослые, кто-то клал руку на плечо, бормотал утешения. Он лишь кивал механически, не слыша. В голове крутилась одна мысль: «Мама больше никогда не спросит, сделал ли я уроки. Больше не разбудит по утрам. Не обнимет, когда страшно».

Он сделал шаг назад, потом ещё один, пока не оказался у старой берёзы. Прислонился к шершавому стволу, закрыл глаза. Внутри всё кричало, рвалось наружу. Он понимал: что-то во нём сломалось сегодня навсегда. Детство закончилось не постепенно, а резко, как обрывается верёвка, — и теперь ему предстояло учиться жить в мире, где мамы больше нет.

Кто-то положил руку мне на плечо. Рука была сильная и тяжёлая. Я открыл глаза и повернул голову — там лежала чья-то рука.

— Привет, сынок! — Голос дрожал, и в нём чувствовалась боль от утраты.

Это был отец.

«Ненавижу его. Это он во всём виноват. Если бы они не расстались, то мама была бы сейчас рядом, а не в той холодной могиле одна. НЕНАВИЖУ».

— Привет, — отвернувшись от отца, шёпотом, сквозь зубы ответил я.

— Сынок, я знаю, что сейчас тебе невероятно тяжело. Боль такая сильная, что кажется, её невозможно вынести. Мы пройдём через это вместе. Мне так жаль, что тебе приходится это переживать. Я не могу забрать твою боль, но я могу разделить её с тобой. Ты мой сын, и я люблю тебя. Мама тоже очень любила тебя — и всегда будет любить.

— Тебе и правда жаль? — сквозь зубы и злость шепчу. — Правда? Тогда где ты был, когда был так нужен нам? Если бы ты был рядом, мама бы не лежала в этой яме.

— Я понимаю твою злость. Но прошу тебя, ты должен выслушать меня, — пытался успокоить отец сына. Но сам тоже был уже на пределе срыва. Он не привык, чтобы с ним общались подобным образом.

— Я ненавижу тебя! — закричал я, и слёзы хлынули по щекам.

Отец схватил меня за плечи и сдавил их до хруста. Люди оборачивались на нас и понимающе качали головами, глядя в его сторону. Тогда, не допуская более публичного шоу, отец повёл меня к чёрному Bugatti, усадил на заднее сиденье и сам сел рядом.

— Вадим, домой! — скомандовал водителю отец.

Я сидел молча, посматривая на мелькающие за окном картинки.

— Сейчас мы поедем домой. Вещи твои останутся здесь. Всё необходимое на первое время я уже купил. Остальное приобретём по мере надобности, — размеренным и спокойным тоном говорил отец.

— Мне ничего не надо от тебя! Ни твоих денег, ни дорогих шмоток, — выплёвывал я слова, словно яд, в ответ на его доброжелательность.

— И ещё, сынок, — уже более строго, но сдержанно, растягивая каждое слово, продолжил отец, — ты должен меня слушать! Я твой отец... и не позволю со мной так говорить. Сегодня тебе это будет позволено, так как у тебя очень тяжёлый день. Утрата матери — это боль. Но помни о моём терпении — оно не безгранично.

— Да плевать я хотел на тебя и твоё терпение.

— Напоминаю тебе: только сегодня я постараюсь не замечать твоих язвительных слов. Завтра ты возьмёшь себя в руки и будешь вести себя, как положено сыну.

— Хм, посмотрим.

— В случае непослушания ты лишаешься телефона, карты и отправляешься в реабилитационный центр для трудных подростков. Думаю, одиночество поможет тебе оценить ситуацию и больше не нарушать наш договор.

— У тебя всё в договорённостях. Так и с матерью поступил.

— Нет. Это было её решение. И если захочешь, мы об этом поговорим. Но позже. Для меня утрата твоей матери — тоже боль, которую ты сейчас не в силах понять.

Больше ни я, ни отец не произнесли ни слова. Всю дорогу домой мы смотрели в окно, отвернувшись друг от друга.

Утро меня разбудила какая-то женщина с пышными формами, немного за сорок. Она открыла шторы, и солнечные лучи ворвались в комнату, ослепляя меня.

— Константин Арсеньевич, ваша ванная уже наполнена и ждёт вас. Одежду найдёте в шкафу по дороге в ванную комнату. Завтрак в 7:00, и без опозданий. Отец будет ждать вас внизу.

— Чтоб его… — пробурчал он и, скинув одеяло, побрёл в ванную комнату. — Хорошо, я приму твои правила, но лишь до выпускного. А там — «катись колбаской по Малой Спасской!»

До завтрака оставалось десять минут, и я решил спуститься вниз. Та же женщина уже суетилась, накрывая на стол. Отец уже занял своё место во главе стола. Я же плюхнулся на место, которое предназначалось мне, — справа от отца.

— Сегодня надо будет посмотреть школу для тебя. Последний год очень важен: от него будет зависеть твой аттестат и твоё будущее. Поэтому направь все свои силы на учёбу и репетиторов. Если у тебя есть пожелания относительно школы, поделись со мной. Я посмотрю, что можно будет сделать, — говорил отец спокойным, неторопливым тоном.

Я ковырял вилкой свой сырник, обильно политый вишнёвым джемом. «Ненавижу джем. У мамы они были со сгущёнкой». От воспоминаний о маме сердце и лёгкие вновь сдавило.

— И да, сегодня на ужин придёт наш компаньон, Юрков Вячеслав, со своим сыном Максимом. Он твой ровесник — возможно, найдёте общий язык, — добавил отец. Костя по-прежнему молчал и всё так же ковырял сырник.

После завтрака отец уехал на работу, а он решил осмотреть усадьбу и окрестности. «Да была бы мама здесь, она бы точно не заболела этим раком. Или он бы её вылечил. Ведь у него столько денег… Почему он не помог ей? Дегенерат».

К вечеру пришла чета Юрковых. С младшим Юрковым мы сразу нашли общие интересы с Максимом, и мое одиночество немного разнообразилось. Максим с воодушевлением рассказывал о своём лицее, расхваливал дружный класс и замечательных учителей. Но мне это было неинтересно: здесь не было никого, кто смог бы понять меня по-настоящему — без фальши и скрытого расчёта.

Максим так расхваливал свой класс и учителей отцу, что тот, не колеблясь, принял решение перевести меня именно в этот лицей. А мне, по большому счёту, было всё равно, где закончить школу — главное, закончить её.

На следующий день отец отнёс мои документы в лицей, и меня зачислили в один класс с Максимом.

Этим же вечером я поехал обкатать свой новенький байк. Едва завёл двигатель — и по коже пробежали мурашки: низкий рокот мотора отозвался где-то внутри. Вырулил на трассу, слегка наклонился в повороте — ветер ударил в лицо, а город начал растворяться позади. Свобода, скорость, гул двигателя — всё, чего мне так не хватало.

Возвращаясь домой, я поехал переулками, чтобы хоть как-то ещё продлить удовольствие от езды. И тут вижу её. Такая маленькая и беззащитная, прижата к грязной стене высотки: рубашка разорвана, слёзы текут по щекам, а к горлу приставлен нож. Она одними губами только шевелит: «Пожалуйста…» А это грязное животное уже стянуло свои вонючие штаны. «Мразь… Она моя, никто не посмеет её тронуть», — пронеслось в голове.

Во мне вскипела ненависть, в груди всё сжалось. Дыхание стало прерывистым, перед глазами поплыли тёмные пятна. Я спрыгнул с байка и направился к нему. В висках стучало, и ярость уже разливалась по венам, затмевая разум.

Вырубив этого ублюдка, я наклонился проверить пульс — не убил ли я его. Только не на её глазах. Я не мразь. Пульс был. Выживет..

Я подошёл ближе к ней:

— Тише, всё плохое ушло. Он больше не осмелится на кого-то напасть.

Пытаясь её успокоить, я прижал её к своей груди, поглаживая по спине. «Ты моя, никто больше не посмеет тебя тронуть», — подумал про себя. Цветочек постепенно успокоилась.

— Ну вот, уже лучше! — говорю.