Меловой контур на полу располагался рядом с этой витриной. Раевский пришёл сюда вечером, открыл хранилище, подошёл к работам Хорна. И не вышел.

Осмотрелся ещё раз. Кубики на стенах. Монокль лежал в кармане, и рука потянулась к нему по привычке, но я остановился. Вне стен Лавки монокль не работал: ему нужна была её энергия, её восприятие.

[Камертон. Попробуй камертон.]

Тихий голос Лавки раздался через связь, которая работала на любом расстоянии. Камертон Апостофина лежал во внутреннем кармане пиджака: забрал его с каравана и с тех пор носил при себе, хотя даже не начинал еще полноценно тренироваться его использовать.

Достал. Камертон был размером с указательный палец, тёмный металл, два зубца, шарик на обратном конце. Держал его в руке и не знал, с чего начать. В хранилище мёртвого коллекционера, под взглядом детектива МОЛОТа, обстановка для экспериментов была не лучшей.

[Простукивай. Слегка стукни по точке и затем приставь к ней же шариком. Остальное сделаю я.]

Жаров смотрел.

— Что это? — нахмурился он.

— Диагностический инструмент. Работает на другом принципе, чем-то, что используют ваши эксперты. Позвольте попробовать.

Жаров не возразил. И я подошёл к ближайшей стене. Приложил камертон к первому кубику. Металл зубцов коснулся серебристой поверхности, и я почувствовал лёгкую вибрацию в пальцах, почти неуловимую.

Ощущение было странным: не звук, не температура, а что-то промежуточное, на границе восприятия. Убрал камертон. Следующий кубик. Та же вибрация, тот же отклик. Ровный, чистый. Следующий. То же.

Методично, медленно, по одному. Между кубиками прикладывал камертон к стене: голый камень, штукатурка, иногда дерево витрин. Стена отвечала иначе, глуше, без той мерной пульсации, которую давали кубики, и не потому что была каменной, а потому что в ней не было маны.

Жаров стоял у двери, скрестив руки, наблюдал. Терпение у него было профессиональное: ни недовольного вздоха, ни переступания с ноги на ногу.

Работа заняла минут двадцать. Обошёл весь периметр, включая потолок (пришлось встать на кресло Раевского, мысленно извинившись перед покойным). На восемнадцатом или девятнадцатом кубике начал как будто чувствовать ритм: каждый давал одинаковый отклик, и пальцы привыкли к нему, запомнили. Стало понятно, что искать: не конкретный дефект, а отклонение от этого ровного ритма.

[Восемь штук в итоге. Что-то с ними не так.]

Я почувствовал и сам, хотя не смог бы объяснить, что именно: вибрация от некоторых кубиков была чуть другой. Не слабее, не сильнее, а с другим оттенком. Если бы кубики были нотами, остальные звучали бы в унисон, а эти восемь еле заметно фальшивили.

[К сожалению это максимум, что я могу. Даже понимая принцип работы ключа-резонатора, я не могу использовать его также, как люди. Хозяин, сделав ровно то же, что сделал ты, по одному только резонансу смог бы сразу сказать, в чем именно проблема, иногда с точностью до конкретного места в конкретном контуре.]

— Ничего, — прошептал я одними губами. — Ты уже молодец.

— Здесь, здесь, здесь… — сказал я, поворачиваясь к Жарову, указывая на конкретные кубики. — В общем счете восемь кубиков из сорока восьми.

Жаров подошёл. Посмотрел на первый кубик, потом провёл пальцем по его поверхности.

— Что именно не так? — спросил он.

— Не могу сказать точно. Инструмент фиксирует отклонение от остальных кубиков сети, но определить характер отклонения на месте не получится. Для этого нужно снять их и изучить в лавке.

— Наши эксперты, судя по отчетам, проверяли каждый кубик. Ничего не нашли.

— Ваши эксперты использовали стандартные методы. Этот инструмент работает иначе.

Жаров некоторое время смотрел на кубик у двери. Потом на меня. В его лице ничего не изменилось, но я видел, как работает мысль: новый консультант, непроверенный метод, но результаты с подделками были точны.

— Хорошо, — сказал он.

Подошёл к стене и аккуратно снял первый кубик, слегка провернув его на креплении. Осмотрел обратную сторону: чистая, без следов вскрытия. Убрал в карман. Потом проделал то же самое с остальными. Положил все на ладони, осмотрел.

Снаружи кубики были одинаковыми. Восемь серебристых квадратиков, ничем не отличимых от остальных десятков на стенах. Если бы не камертон и не Лавка, они так и остались бы на своих местах, храня свой секрет.

— И еще один нормальный для сравнения, — Жаров снял девятый.

— Едем, — сказал я.

В лавке разложил кубики на рабочем столе, рядом с лупой и пинцетом. Надел монокль. Жаров сел в кресло у стены, вытянул ноги, скрестил руки. Не мешал.

Сначала изучил нормальный, потом перешел к первому «не такому».

Снаружи кубик выглядел цельным, но внутри скрывалась тонкая структура: маноконтуры, проложенные аж в пять слоев. Стабилизирующий контур был изменён.

Часть линий была снята и проложена заново, с минимальными отклонениями от оригинала. Перемычки на трёх участках стояли чуть иначе, и от этого весь контур чуть по-другому резонировал с остальной сетью. Разница была настолько мала, что стандартные диагностические приборы её не ловили. Но монокль видел.

— Стабилизирующий контур перенастроен, — сказал я. — Кто-то снял часть линий и проложил их заново. Аккуратно, почти идеально, но не совсем. Осталась разница в резонансе.

Перешёл ко второму, третьему, четвертому… То же самое: стабилизирующий контур изменён, те же участки, та же техника. Все кубики были перенастроены одинаковым способом, одним и тем же мастером.

Что-то в его технике работы выглядело знакомым, но я не мог понять, что именно, так что пока решил отложить этот вопрос.

— Тут везде то же самое, — закончил я.

Жаров помолчал. Потом указал на стопку чистых бумаг для черчения на столе.

— Можно?

— Конечно, — кивнул я.

Он нарисовал параллелепипед.

— Хранилище, — сказал он. — Вот дверь. Вот дальняя стена. Вот потолок. Восемь перенастроенных кубиков стояли вот в этих местах.

Он быстро поставил восемь точек по памяти и, похоже, максимально точно, после чего соединил их линиями и получился еще один параллелепипед, меньшего размера, с трапецией в основании, от двери до дальней стены. У этой самой стены внутри хранилища как раз стоял стенд с артефактами Хорна.

— Каждый кубик в сети связан с соседними. Вместе они создают непрерывное поле обнаружения. Но если он перекодировал эти восемь, то внутри вот этого пространства мог двигаться, не попадая в фиксирующее поле. Защита формально работает, барьеры активны, но датчики в этой области не замечают ничего. Входите через дверь, двигаетесь внутри этой зоны, делаете что нужно, выходите. Система записывает: последний посетитель был хозяин, вчера в девять. Всё чисто.

— У преступника явно были высочайшие навыки, — задумчиво произнес я, глядя на схему. — Он ведь должен был перепрограммировать все кубы снаружи, еще до входа в хранилище.

— К тому же войти к Раевскому в дом, не оставив следов. Надо будет проверить другие хранилища на предмет взломов. Теперь, когда мы знаем, что примерно искать…

Он задумался. Некоторое время стоял, глядя на девять серебристых кубиков.

— Не в обиду вам, Петр Алексеевич, но ваши данные надо проверить и подтвердить, — закончил он.

— Пожалуйста, — поднял я руки. — Делайте свою работу. Повезете их в МОЛОТ?

— В итоге — конечно. Но мне нужен быстрый ответ. Так что поедем к одному моему знакомому мастеру, он уже давно нас консультирует, в его навыках нет сомнений.

Мастерская Захара Осиповича Грачёва располагалась на окраине Старого города, в полуподвальном этаже каменного дома с облупившимся фасадом. Дорога от лавки заняла около двадцати пяти минут на извозчике. Жаров всю дорогу молчал, но молчание было другим: не наблюдательным, а сосредоточенным. Обдумывал.