[Сейф из простых, милый, но в этом и проблема. Замок чисто магический. Тут нет ничего, что можно было бы взломать механически, а емкость контуров маны ненормально высока. Вскрыть просто так не получится.]

— Совсем?

[Ну… не совсем. Я все еще смогу объяснить тебе нужные контуры. Но из-за плотности маны внутри сейфа я сама плохо вижу необходимые траектории и тебе придется чертить жирнее, чтобы точно попасть, к тому же, чтобы перекрыть контуры сейфа, придется влить еще больше маны.]

Я замолчал. Уже знал достаточно, чтобы понять, чем это грозило. Чернильница в контексте артефакторики была тончайшим и изящным скальпелем, а сейчас этим скальпелем мне предлагали колоть дрова.

Но другой отмычки к этому сейфу у меня не было.

— Рассказывай траектории, — вздохнул я.

[Ты уверен?]

— Как и всегда.

[Хорошо. Тогда от левого верхнего угла дверцы…]

Я повёл линию по холодной дверце, выводя контур взлома на слух, по словам Лавки. Зачерпывая стеклянным пером жидкую ману из Чернильницы, я каждый раз вытягивал на перо больше, чем было допустимо, примешивая к этому еще и свою ману.

И уже после десяти проведенных линий понял, что Лунная Чернильница не выдерживает такого стремительного истощения своих резервов. Лунное серебро было не просто металлом, оно было накрепко связано с маной.

Как древние китайские глиняные чайники. Если в них не заваривать воду — они растрескаются, а если заварить слишком крутой кипяток — лопнут.

Когда был завершен последний контур взлома, я взглянул на Чернильницу и к своему неудовольствию понял, что, кажется, я сотворил нечто необратимое. Мерное свечение стенок потухло, а сияние остатков жидкой маны внутри стало дерганым и нестабильным.

Я почти наверняка знал, что так и будет, и всё равно на миг застыл: вещь, к которой уже прикипел и которую использовал для создания нескольких по-настоящему невероятных вещей, сломалась. Починить ее можно было, но, если исключить крайне нереалистичные варианты, единственным вариантом оставалось использование другого схожего артефакта из лунного серебра, а они были невероятно редки и дороги.

Но сантиментов разводить было некогда. Я сунул мёртвую, остывающую Чернильницу в карман и повернул ручку дверцы.

В сейфе лежал гроссбух. Тяжёлый, в коже, разбухший от закладок, исписанный убористо от корки до корки. Полноценная теневая бухгалтерия Виктора. Та самая прямая улика, ради которой всё и затевалось.

Я достал из внутреннего большого кармана стопку чистых листов и небольшой артефакт, по форме похожий на линейку с держателем. Стоил этот дружок семнадцать тысяч и использоваться мог только магом, так что распространять его массово было невозможно, но свойство его было в моем случае незаменимым: он мог за минуту перенести все данные из гроссбуха на чистые листы.

Приложив линейку сначала к записям Виктора, я дождался, пока артефакт перестанет тянуть из меня ману, а потом приложил его же к стопке листов и с искренним удивлением, несмотря на уже все чудеса магии, что я видел в этом мире, наблюдал за тем, как на бумаге начинают стремительно проступать строки и столбцы данных.

Причем этому принтеру даже не нужно было подавать по одному листу за раз. Он сразу переписывал все, что запомнил, на весь имеющийся объем чистой бумаги.

После чего, когда все было закончено, я убрал гроссбух обратно в сейф, закрыл его, разрушил с таким трудом начертанный контур взлома, влив в него слишком большую дозу собственной маны…

Все. Теперь, даже если Виктор узнает, что мы вломились сюда, он останется уверен, что сейф мы вскрыть не смогли. По крайней мере хотелось надеяться на это.

Листы переписанного гроссбуха я завернул в тряпицу и сунул под пальто. Мы ушли тем же двором, тихо, как и пришли, и морозный воздух на улице показался мне особенно чистым после спёртого духа того логова, где пахло пылью и старой бумагой.

Вернулись мы ещё затемно. Все были уставшие, но спать никто не пошёл: сели в зале, ожидая вердикта по гроссбуху. Я положил его на прилавок и сел разбирать.

Те три листа были голыми столбцами сводок, выжимкой данных, которую было невозможно понять без знания банковской системы. Гроссбух оказался другим.

Развёрнутая запись: имена, даты, пометки на полях, кому и за что шли деньги, чьей рукой принято и чьей выдано. Я листал страницу за страницей, и всюду складывалась одна и та же картина.

Виктор воровал из собственного банка. Гнал деньги через мёртвое двенадцатое отделение и на каждом прогоне уводил разницу мимо всякого учёта, к себе. Не по мелочи и не разово, а годами, будто проценты с крупного вклада.

Прояснилась и дата. На тот день, до которого оставалось двое суток, у него была назначена крупная прогонная транзакция, а сразу за ней обнуление и обновление всех записей. После этого следов было бы не сыскать.

А значит нам надо было ударить раньше. Опоздаем — и будем махать кулаками после драки без единого доказательства в руках.

И бить надо было не одним ударом, а всеми сразу. Сунься я с чем-то одним, Виктор заткнёт эту дыру и замнёт дело: у него и связи, и отцовский банк за спиной. А вот если разом, по нескольким местам, он не успеет: пока будет тушить в одном углу, пламя займется в трёх других.

Тут же, не отходя от прилавка, мы с Асей, Сёмой и Жаровым набросали список линий и направлений нападения.

Первое, официальное. Ключевые выкладки из гроссбуха я открыто подам в государственную службу по банковским махинациям прямо завтра. Жаров пообещал поспособствовать тому, чтобы это заявление рассмотрели немедленно и тут же подготовили операцию по перехвату.

Не факт, конечно, что после нашего взлома и грабежа штаб-квартиры Виктор не отменит передачу, но я сделал все, чтобы он параноил как можно меньше.

Второе, деловое. Я подниму всех, с кем свёл знакомство по торговым и ремонтным делам, чтобы ударить Виктора по позициям и по доброму имени среди дельцов. Котов, Вольский, Нечаев, Тихон Свиридов — лесопромышленник, владелец механического заводика Аркадий Дегтярёв; судовладелец Ефим Кубышкин… не скажу, конечно, что меня знал весь город, но что-то слышали о Лавке к этому моменту уже очень многие.

Третье, публичное. Лара, у которой знакомых по всему городу не счесть, пустит слухи через сарафанное радио. А заодно я, Ася, Сёма и Илья разнесем по редакциям копии самых громких страниц.

Четвёртое, семейное. Те же выкладки уйдут старшим Морозовым, а отцу Виктора отдельно, личным письмом, с полным раскладом. Был шанс, что семья Морозовых в курсе махинаций Виктора или даже заодно с ним, поскольку банк — это все-таки не только их личное дело, но и государственный подряд, и я не исключал, что они воровали у империи осознанно и коллективно. Но если нет, то сообщить отцу о том, какой его сыночек «талантливый», было бы ни капли не лишним.

И всё это надо было свести в одно время, чтобы удары легли разом, не вразнобой.

Два дня я мотался по городу из конца в конец, с бумагами и выжимками, сговариваясь, кому когда выступить, и эти два дня я почти не спал.

— Ну даёшь, Петя. — Лара покачала головой, и не сказать, чтобы сильно удивилась. — Я тебе так скажу: с Морозовыми лучше не связываться, это всякий в городе знает, и ты, дурья голова, знаешь. — Помолчала, разглядывая меня. — Но если он и впрямь у своих же ворует, да ещё у простых людей через это тянет… — Она хмыкнула. — Такому насолить и не грех. Чем помочь-то?

Благо, она ничем не рисковала, иначе я бы к ней не обратился: лично её дело не касалось и никто бы и не дознался, с чьего языка пошло. Я попросил пустить молву, и не по одной богеме, а пошире, по всем кругам, до кого дотянется, если у нее есть таковые.