Она обернулась и не поверила своим глазам. Дверь — старая и косая, закрылась. Там и замков-то не было, но она заперта.
Аня дернула ее на себя, но та не поддалась. Словно в фильме ужасов, словно ее кто-то невидимый изнутри держал.
Она отшатнулась, снова упала, а потом поползла.
Завопила, осознавая весь ужас.
Потом с силой закусила свои губы.
И заревела.
Она сидела на холодной, сырой земле, обхватив колени, и не могла пошевелиться.
Шок был таким глубоким, что тело отказывалось реагировать.
В ушах стоял звон, а в голове, словно на заевшей пластинке, крутились последние слова Игоря:
— Медведи, я слышал, этой осенью голодные.
Затем ее вырвало.
Спазмы согнули ее пополам, из пустого желудка вышло только немного желчи и весь ужас происходящего.
Физическая боль привела ее в чувство. Холод, пронизывающий тонкую ткань джинсов, стал осязаемым и невыносимым.
Она вновь закричала, но только вороны где-то высоко встревоженно каркнули в ответ.
Потом она обошла избушку, отчаянно ощупывая бревна.
Все четыре маленьких окна были наглухо заколочены изнутри массивными досками.
Она видела шляпки толстых гвоздей, уходящих в раму.
Даже если бы у нее был лом, снаружи сделать ничего было нельзя.
Сруб был старым, но крепким; щели между бревнами слишком узки, чтобы в них можно было протиснуть даже руку.
Паника, черная и липкая, снова накатила волной.
Она начала бегать по небольшому пятачку расчищенной земли вокруг дома, словно загнанный зверь, ища хоть какой-то выход, слабое место.
Но ловушка была идеальной.
Игорь все продумал.
Он привез ее в готовую могилу.
Дом вроде бы есть, но укрыться в нем теперь невозможно. А что же ей делать ночью?!
Но может он шутит так и скоро вернется?!
Он вернется, ведь, да?
Она вернулась к двери и съехала по ней на землю.
Слезы текли по ее лицу сами собой, горячие и бесполезные.
Она думала о теплой постели в их пентхаусе, о душистом чае, о дурацком сериале, который можно смотреть, укутавшись в плед.
О Лене, подруге, которой она не перезвонила.
О маме, которая всегда говорила ей, что Игорь «какой-то не такой».
Мама была права. Мама теперь никогда не узнает, где и как закончилась жизнь ее дочери.
Ее объявят пропавшей без вести.
А Игорь будет играть роль убитого горем вдовца.
Эта мысль о его лицемерных слезах, о сочувствии, которое он получит, высекла в ней первую искру страха. А потом искру ярости.
Нет. Чертовски нет.
Она снова встала, вытерла лицо рукавом.
Нужно было что-то делать.
Ночь приближалась, а с ней холод.
Дрова. Игорь говорил, что нужно нарубить дров. Значит, где-то должен быть топор.
Она обошла дом еще раз и нашла его, воткнутым в колоду на задворках, под жалким навесом из прогнившего шифера.
Рядом лежала аккуратная поленница.
Значит, он все-таки планировал, что они пробудут здесь какое-то время.
Или это была часть легенды?
Она вышла за дровами и не вернулась…
Топор был тяжелым и холодным.
Она взяла несколько поленьев, занесла их к порогу.
Но как разжечь огонь? Спички!
Они должны быть внутри.
Осознание этого было новым ударом.
Всё, что могло помочь выжить, было за этой дверью. Еда, вода, тепло, спички.
Он оставил ее снаружи с абсолютным нулем.
Голод уже давал о себе знать сосущей пустотой под ложечкой. Но куда страшнее была жажда.
Аня вспомнила, что в машине осталась недопитая бутылка воды.
Она метнулась к месту, где стоял внедорожник, но там были только следы шин в грязи. Никаких бутылок. Он все продумал до мелочей.
6
Она ждала его весь день.
Она надеялась, что это все глупая шутка.
Она так надеялась!
Но…
И вот, на небе, в разрыве туч, показалась бледная луна.
Лес ожил. Каждый шорох, каждый хруст ветки заставлял ее вздрагивать и вжиматься в стену дома, пытаясь стать невидимой.
В кустах, послышался громкий треск и тяжелое сопение. Аня замерла, вцепившись в топорище, сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Звук удалился. Возможно, лось. А может, и нет.
Самая страшная ночь в ее жизни тянулась бесконечно.
Она забралась под низкий навес с дровами, прижавшись спиной к бревнам дома, и сидела, обхватив топор. Холод проникал повсюду. Зубы стучали. Она плакала, потом затихала, прислушиваясь.
Ее сознание металось между паникой и странным, почти трансовым оцепенением. Она вспоминала смешные моменты из детства, слова песен, лица людей, мозг пытался сбежать от реальности куда угодно.
Перед рассветом ее вырубил истощенный сон.
Она просыпалась от каждого звука, но дремота снова накатывала.
В одном из таких полуснов ей почудилось, что кто-то тяжело и медленно обнюхивает бревна с другой стороны стены.
Она открыла глаза и закричала от ужаса.
Когда небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые тона, Аня поняла, что пережила первую ночь. Она была жива. И этот факт дал ей первую крупицу надежды. Слабый, едва тлеющий уголек.
Если она прожила одну ночь, то сможет прожить и еще одну.
Значит, нужно действовать.
Она выползла из-под навеса, окоченевшая, вся в земле и паутине.
На крыше навеса кое-где висели капли от ночной сырости. Она слизала их языком, жалкие, драгоценные глотки.
Потом вспомнила про мох, растущий у северной стены дома.
Он был влажным и горьким. Она выжала его в рот, как губку.
Еды не было. Но пока можно продержаться.
Потом она взяла топор и снова начала обход своей тюрьмы. Она искала хоть одну слабину, хоть одно гнилое бревно. Она стучала топорищем по стенам, слушая звук. Всё было монолитно.
К полудню голова начала кружиться от слабости и голода.
Ярость угасла, сменившись тяжелым, давящим осознанием.
Она была в ловушке. По-настоящему. Без еды, почти без воды, в диком лесу, где не ступала нога человека. Шансов, что кто-то случайно наткнется на эту избушку, практически не было.
Она снова села у двери, положив голову на колени. Слез уже не было. Была только пустота и тихий, ледяной ужас от понимания: Игорь победил. Он не просто убивал ее. Он обрекал на медленное, мучительное угасание в полном одиночестве, чтобы последнее, что она почувствует, был не гнев, а всепоглощающий, животный страх.
* * *
Солнце, бледное и не дающее тепла, поднялось выше, разогнав часть тумана над поляной. Свет помогал. В свете все казалось чуть менее безнадежным.
Жажда стала навязчивой, грызущей идеей. Роса на траве испарилась быстро. Мох у стены был почти выдавлен досуха.
Аня посмотрела на ржавый жестяной козырек над дверью. Вчерашний дождь оставил в его углублениях лужицы грязной воды. Она, преодолевая брезгливость, осторожно слила немного в ладонь и выпила.
Теперь еда. Разум, включившийся в режим выживания, лихорадочно перебирал обрывки знаний. Ягоды? Поздняя осень, все уже осыпалось или замерзло. Грибы? Она не разбиралась в них, и одна ошибка могла стать последней. Коренья? Она не знала, какие съедобны.
Ее взгляд упал на навес. Поленница. Кора на некоторых березовых поленьях была белой и гладкой. В памяти всплыли обрывки из документального фильма: березовую кору, в голодные годы использовали в пищу. В ней есть что-то сладкое, крахмалистое.
Скованными от холода пальцами она стала отковыривать топором тонкие верхние слои коры. Под ними был более мягкий, влажный слой. Она отломила кусочек и положила в рот. На вкус он был как безвкусная, слегка сладковатая и очень волокнистая жевательная резинка. Она жевала с трудом, но глотать было можно. Она съела несколько таких кусочков, чувствуя, как желудок, обрадованный хоть чем-то, судорожно сжимается.
Этого хватило, чтобы голод из острой боли превратился в фоновое, терпимое нытье.
Следующая задача безопасность. Ночью под навесом она замерзнет. Нужно было либо проникнуть в дом, либо построить что-то снаружи.
