Элина встала. Колени дрожали, но держали. Она умылась холодной водой из кувшина, переоделась, намазала ступни горькой жёлтой мазью и почти не поморщилась. Почти.

Когда дошла очередь до волос, она задержалась перед тусклым зеркалом.

В отражении стояла девушка, плохо похожая на вчерашнюю. Вчерашняя была в белом платье, с жемчугом, с надеждой, спрятанной так глубоко, что её почти можно было принять за достоинство. Эта — бледная, с распухшими губами, с царапиной у виска, в чужом сером платье. Волосы спутались, на шее краснел след от воротника, на запястье — полоска от браслета Рэйсов.

Элина взяла гребень.

Первый рывок выдрал несколько волосков.

— Превосходно, — сказала она своему отражению. — Даже голова решила держаться за прошлое зубами.

Смех не пришёл.

Зато в дверь постучали.

Не вошли.

Именно постучали.

Элина замерла, держа гребень в руке.

— Кто?

— Мира. Если ты умерла, стукни один раз. Если жива и упряма — два.

Элина медленно подошла к двери и подняла засов.

— У меня нет сил на вашу бодрость.

Мира вошла с подносом, на котором стояли миска густой каши, кусок чёрного хлеба, сыр, две чашки и ещё один пузырёк с чем-то подозрительно зелёным.

— Бодрость у меня закончилась в тридцать лет, — сказала лекарка. — С тех пор держусь на злости и травах.

Она поставила поднос на стол, бегло осмотрела Элину с головы до ног и кивнула.

— Ходишь. Уже оскорбительно для погоды.

— Это был ваш приказ.

— Я приказы отдаю только тем, кто собирается выжить. Остальные плохо слушают.

Мира взяла её за подбородок, повернула лицо к свету, оттянула нижнее веко.

— Не спала толком.

— Вы удивлены?

— Нет. Просто отмечаю, что ты выглядишь как человек, которого предали, заморозили, притащили к дракону, а потом возмутительно не дали спокойно умереть.

Элина села за стол.

— Вы всем так сочувствуете?

— Нет. Сочувствие портит аппетит. Ешь.

Каша пахла маслом и жареным луком. В доме Рэйс утреннюю еду подавали тонкими ломтями, красивыми ягодами, прозрачным мёдом, всем тем, что выглядело дороже, чем насыщало. Здесь миска была тяжёлая, горячая, честная.

Элина взяла ложку.

После первого глотка организм вспомнил, что живой, и потребовал ещё. Она ела медленно, чтобы не показать жадность, но Мира всё равно заметила.

— Можешь не делать вид, что тебе всё равно. Голод не позор.

Ложка остановилась.

— В моём доме считали иначе.

— В твоём доме много чего считали, судя по тому, где я тебя нашла.

— Вы меня не находили.

— А я про кто нашёл, не спорю. Просто если бы он притащил тебя сюда и оставил на дворе, я бы всё равно считала, что нашла я. Мужчины приносят беду, женщины потом разбирают, какой стороной её укладывать в постель.

Элина неожиданно спросила:

— Он всегда спасает выброшенных?

Мира поставила пузырёк на стол.

— Артарион?

— У вас много обречённых драконов?

— Хватит одного, чтобы занять весь замок.

Она присела напротив, налила себе отвар и помолчала. Элина уже поняла: Мира умеет молчать не как придворные, ожидающие чужой ошибки, а как человек, который решает, сколько правды можно выдать без вреда для больного.

— Нет, — сказала лекарка наконец. — Не всегда. Он не святой из храмовой книжки. Не подбирает всех подряд под дождём, не раздаёт хлеб на площади, не целует младенцев в лоб для умиления толпы. Иногда проходит мимо. Иногда приходит слишком поздно. Иногда спасает, а потом не знает, что делать с живым человеком.

— Честный ответ.

— Бесполезные ответы я оставляю священникам.

Элина посмотрела на дощечку у двери.

— Кто написал?

— Я первую строку. Ренн вторую.

— Ренн?

— Начальник стражи. Тот, у кого лицо такое, будто он родился разочарованным.

— Я не видела.

— Увидишь. Он ходит тихо, думает громко.

Элина снова провела взглядом по словам: “Не трогать без спроса”.

— У вас все двери подписаны?

— Почти.

— Зачем?

Мира откинулась на спинку стула.

— Чтобы человек не начинался с того, что о нём говорят другие.

Элина не сразу поняла.

— В смысле?

— К нам редко приходят с чистым именем. Одного привели как бастарда, другую — как воровку, третьего — как ведьминого сына, четвёртую — как девку без рода. Эти слова липнут к коже крепче грязи. А дощечка на двери напоминает: у человека есть имя, привычки, страхи, смешные глупости. Не только чужой приговор.

Элина опустила глаза в миску.

Каша уже почти остыла.

— У меня больше нет фамилии.

— Фамилия — вещь полезная. Но не сердце. Без неё жить можно.

— Вы говорите так, будто пробовали.

Мира криво улыбнулась.

— Меня когда-то звали Мирена Вальт. Потом Вальты решили, что дочь, лечащая изгнанников, пачкает кровь рода. Теперь я просто Мира. Короче, удобнее писать на банках.

Элина подняла взгляд.

— Вас тоже вычеркнули?

— Не так красиво, как тебя. Без бала, жениха и проклятого амулета. Меня просто не впустили обратно после того, как я зашила живот мальчишке без родового знака.

— И вы остались здесь?

— Нет, сначала я три дня стояла у ворот и требовала объяснений. На четвёртый поняла, что объяснения нужны живым, а дом Вальтов для меня мёртв. Потом пришёл Артарион и сказал, что у него в крепости половина людей мрут не от ран, а от дурного лечения. Я решила, что это достаточно оскорбительное приглашение, чтобы согласиться.

Элина слушала, не перебивая.

Мира поднялась.

— Допивай. Через полчаса тебя ждут.

— Кто?

— Тот самый дракон, который не умеет приглашать так, чтобы это не звучало как допрос.

— Артарион.

— Он же.

— Я должна идти?

— Нет.

Элина усмехнулась.

— Неожиданно.

— Ты можешь остаться в комнате, запереться и бросать в дверь чашки. Иногда помогает. Но он всё равно будет ждать. А вопросы, девочка, не становятся добрее от того, что их оставили на потом.

Мира пошла к двери, но задержалась у порога.

— И ещё. Если он спросит о бале, отвечай только на то, на что хочешь. Он привык вынимать правду, как нож из раны. Быстро, чисто, с уверенностью, что так лучше. Напомни ему, что ты не рана.

После её ухода Элина долго сидела над пустой миской.

Потом встала, поправила пояс серого платья, разгладила рукава и вышла в коридор.

Дощечка на двери тихо качнулась за её спиной.

Крепость утром жила не как дворец.

Дворец просыпался шорохом шёлка, звоном посуды, шагами слуг, которые старались быть незаметными. Здесь всё звучало иначе: удар молотка где-то внизу, лай собаки, чей-то резкий смех, скрип ведра, ругань повара, детский визг, оборвавшийся после слов “только не в оружейную”.

Элина шла медленно, держась за стену там, где ступни начинали ныть. Коридор вывел её на внутреннюю галерею. Отсюда открывался вид на двор.

Внизу кипела работа.

Двое мужчин чинили ворота, стягивая железные полосы новыми заклёпками. Женщина с перевязанной головой ругалась с худым мальчиком, который пытался пронести в рукаве живого хорька. У колодца старик в кожаном переднике учил девочку держать нож для чистки рыбы. Возле стены тренировались четверо подростков: двое с деревянными мечами, один с посохом, одна девочка босиком на снегу, но с таким упорным лицом, что холод, кажется, стеснялся её касаться.

Никто не выглядел благородно.

Никто не выглядел сломленным.

Некоторые поднимали головы, замечали Элину, смотрели. Не жадно, не как двор на униженную невесту. Скорее осторожно: кто пришла, сколько боли несёт, не станет ли опасностью.

У лестницы её ждал высокий мужчина со шрамом через бровь.

— Элина? — спросил он.

Она остановилась.

— Видимо.

— Ренн.

— Тот, кто пишет приказы на дверях?

Он взглянул на неё без улыбки.

— Предупреждения.

— Для кого?

— Для тех, кто плохо понимает с первого раза.

Элина решила, что Мира описала его точно: лицо человека, родившегося разочарованным. Но глаза у него были внимательные, светло-карие, и в них не было ни снисхождения, ни любопытной жалости.