— Нет, — сказал Артарион наконец.

Лорен поднял глаза.

— Что изменить?

Артарион смотрел на имя брата.

Лицо его было спокойным так, как бывает спокойно место после пожара: всё ещё горячее под пеплом, но уже без огня.

— Не “убитый ложью”. Ложь не убивает сама. Её пишут люди.

Лорен кивнул.

— Тогда?

Артарион медленно вдохнул.

— “Каэл Морвэйн. Человек, чьё имя вернули свидетели”.

Элина посмотрела на него.

Он не смотрел на неё. Всё ещё на стену.

Но она почувствовала, что в этой новой строке было больше исцеления, чем в любом оправдательном приговоре. Он не пытался сделать из брата святыню, из себя — мученика, из Валериана — единственную причину всех бед. Он оставлял Каэлу главное.

Имя.

Не повод.

Не орудие.

Не вину.

Лорен повторил:

— Человек, чьё имя вернули свидетели.

— Да, — сказал Артарион.

Финн выдохнул.

— Красиво. Даже без лишних страданий. Я бы добавил что-нибудь про подлость Валериана, но понимаю художественную меру.

Тисса стукнула его по затылку пальцами.

— Не мешай писцу.

— Это был вклад в вечность.

— Вечность переживёт.

Шай сидел рядом с Томасом и пытался заточить кончик своей сломанной ложки о камень.

Ная заметила первой.

— Ты что делаешь?

Шай замер.

— Ничего.

— Ты точишь ложку.

— Она теперь не ложка.

— А что?

Мальчик подумал.

— Памятный клинок.

Томас одобрительно кивнул.

— Для супа врагов.

Ная закрыла лицо ладонью.

— Я не могу охранять всех детей и их глупые идеи одновременно.

Мира, не оборачиваясь, сказала:

— Можешь. Я в тебя верю.

— Это угроза?

— Поддержка.

— У вас они похожи.

— Значит, доходят быстрее.

Элина почти улыбнулась.

Почти.

Потому что в это же время на верхнем ярусе Ренн принимал донесения.

Гонцы возвращались не все. Некоторые ушли с копиями свидетельств в город, к старым судебным приёмным, к свободным писцам, к храмам, которые ещё не были куплены Орденом, к торговым гильдиям, любящим закон не из благородства, а потому что без записей невозможно взыскивать долги. Несколько копий уже приняли. Две — сожгли прямо у дверей. Одна дошла до вдовы бывшего главного судьи, и та, по словам гонца, перечитала её трижды, после чего велела седлать карету.

Это было не победой.

Это было началом последствий.

Валериан ушёл.

И вместе с ним ушла старая уверенность, что врага можно остановить одним рассветом.

Элина понимала это слишком хорошо.

Но Артарион был жив.

Лиора была жива.

Стена имён уцелела.

И сегодня этого было достаточно, чтобы не рухнуть.

Пока.

— Элина.

Она обернулась.

Лиору вынесли ближе к свету. Не к стене имён — она попросила остановиться у нижнего каменного выступа, где рассвет падал мягче. Бледная, с повязками на запястьях, укрытая тёмным покрывалом, она всё равно умудрялась держать подбородок так, будто лежанка была не больничной, а троном. Но теперь это не раздражало.

Теперь Элина видела, сколько усилий уходит на этот подбородок.

Она подошла.

— Тебе нельзя говорить долго.

— Все вокруг внезапно стали врачами.

— Мира заразна.

Лиора тихо хмыкнула, потом поморщилась.

— Не смеши. Больно.

— Ты сама начала.

— Я всегда начинала. Просто раньше хуже заканчивала.

Элина села рядом на край ступени.

Несколько мгновений они молчали. В этом молчании не было прежней холодной зависти, не было показной вежливости, не было детской привычки сравнивать, кому досталось больше взгляда отца, кому красивее ленты, кому громче сказали “молодец”.

Теперь между ними лежала ночь.

Кровь.

Браслеты.

Страница сто тринадцать.

И странная новая возможность не быть врагами.

— Я не знаю, что делать с фамилией, — сказала Лиора.

Элина посмотрела на неё.

— Рэйс?

— Да. Если я откажусь, Селеста скажет, что выиграла: дом рассыпался. Если оставлю, люди скажут, что я снова держусь за золочёную клетку.

— А ты что скажешь?

Лиора улыбнулась слабо, устало.

— Ненавижу, когда ты задаёшь вопросы, на которые нельзя ответить чужим голосом.

— Я долго училась.

— У кого?

Элина посмотрела на стену имён.

— У тех, кому не дали выбора.

Лиора проследила за её взглядом.

— Я пока оставлю. Не как знак власти. Как место преступления, из которого нельзя сбежать, пока не дал показания до конца.

— Это твой выбор.

Лиора повернулась к ней.

— Ты правда так думаешь? Не просто говоришь красиво?

— Правда.

— Тогда... — Она сглотнула. — Я хочу свидетельствовать против матери официально. Не только здесь. В любом суде, который осмелится слушать.

Элина не ответила сразу.

Имя Селесты легло между ними холодно.

— Ты понимаешь, что она будет делать?

— Да.

— Она найдёт, чем ударить.

— Уже нашла всё, что могла.

— Нет. Такие, как Селеста, всегда хранят ещё один нож.

Лиора закрыла глаза.

— Знаю. Но если я не скажу, она останется матерью, которая “ошиблась ради дома”. Я хочу, чтобы её назвали тем, кем она была.

— Кем?

Лиора открыла глаза.

В них не было ненависти.

Это было страшнее.

— Человеком, который любил власть сильнее детей и называл это заботой.

Элина медленно кивнула.

— Тогда скажешь.

— Ты будешь рядом?

Элина задержала дыхание.

Прежняя Лиора спросила бы это как требование. Новая — как человек, который учится просить так, чтобы у другого оставалось право отказать.

— Буду, если сама выберу.

Лиора кивнула.

— Хороший ответ. Неприятный, но хороший.

К ним подошёл Дамиан.

Остановился за несколько шагов.

На запястье у него темнел ожог в форме сломанного крыла. Перстня Велранов больше не было. Без него рука выглядела странно голой, будто у наследника сняли не украшение, а часть придворной кожи.

— Можно? — спросил он.

Лиора посмотрела на Элину.

Та встала.

— Решай сама.

— Останься, — сказала Лиора.

Дамиан услышал и не обиделся.

Ещё один маленький признак, что ночь всё-таки что-то изменила.

Он подошёл ближе, но не слишком.

— Кир ушёл с Валерианом, — сказал он. — Часть людей Велранов осталась у внешнего склона. Они не знают, кому подчиняться. Я приказать уже не могу.

— А хочешь? — спросила Лиора.

Дамиан посмотрел на ожог.

— Раньше хотел бы. Сейчас не знаю.

— Это лучше, чем “разумеется”.

— Я учусь плохим ответам.

— Хорошим. Просто они не блестят.

Он едва улыбнулся.

Потом стал серьёзен.

— Я должен попросить прощения.

Элина напряглась.

Лиора заметила.

— Должен? — спросила она.

Дамиан закрыл рот.

Подумал.

Поправился:

— Я хочу сказать, что виноват. Но не хочу просить так, будто твоё прощение должно закрыть мне путь к себе обратно.

Лиора долго смотрела на него.

— Умно. Сам придумал?

— Полночи слушал людей честнее меня. Что-то прилипло.

— Хорошо.

Он опустил голову.

— Я выбрал молчание, когда видел твой страх. И выбрал удобство, когда видел боль Элины. Я не прошу вас обеих решить, что я стал другим. Я ещё не стал. Но хочу стать. И если для этого нужно уйти от Велранов окончательно, я уйду.

Лиора спросила:

— Ради меня?

Он посмотрел на неё.

Раньше, возможно, сказал бы да. Красиво, быстро, бесполезно.

Теперь медлил.

— Нет. Если ради тебя, то однажды я предъявлю тебе цену. Ради себя. Чтобы рядом с тобой, если ты когда-нибудь позволишь мне стоять рядом, не приносить в подарок очередную клетку.

Лиора отвернулась.

Элина видела, что сестра плачет.

Не сильно. Без звука. Так, как плачут люди, которым нельзя долго напрягаться и которые всё равно не справились.

— Я не знаю, люблю ли тебя, — сказала Лиора.