А человеческое предательство ранит хуже, потому что в нём можно узнать страх.

— Я подписала условия, — сказала она. — Одно из них было о правде.

— Я нарушил его до того, как подписал.

— Вы думаете, это лучше?

— Нет.

— Хорошо. Значит, хотя бы не совсем потеряли рассудок от лекарств.

Ренн стоял у стола с отчётом в руках и смотрел в сторону. Ему явно хотелось оказаться где-нибудь на стене под арбалетными болтами. Мира, наоборот, смотрела на Артариона так, будто мысленно выбирала, каким корнем его ударить.

— Что ещё вы скрыли? — спросила Элина.

— Ничего.

Она усмехнулась.

— Теперь это слово стоит дешевле.

— Справедливо.

— Не соглашайтесь со мной так покорно. Это бесит.

— А если начну спорить?

— Будет бесить иначе.

Мира не выдержала:

— Вот теперь узнаю живых людей. Наконец-то не документы, не клятвы и не проклятые браслеты, а нормальная человеческая глупость.

Элина повернулась к столу.

— Читайте дальше.

Ренн нахмурился.

— Сейчас?

— Да. Если уж день решил добить меня правдой, пусть не останавливается на половине.

Артарион тихо сказал:

— Тебе нужно отдыхать.

— Вам — тоже. Однако вы год назад искали женщину, которую можно использовать против смерти. Все мы плохо следуем полезным советам.

Он замолчал.

Ренн продолжил читать:

— “Объект Р. Селеста Валериан-Рэйс сохраняет контроль над младшей ветвью. Девушка признаков дара не проявляет. Подавление успешно. В случае отречения возможно пробуждение остаточной памяти. Рекомендуется не допускать самостоятельного изгнания без сопровождения.”

Элина вцепилась пальцами в край стола.

— Объект Р. Это я?

Никто не ответил.

И не требовалось.

Ренн дочитал следующую строку тише:

— “Если отречение будет совершено в состоянии сильного эмоционального разрыва, след может закрепиться на имени. Опасно.”

Мира подошла к Элине и положила рядом с ней чашку.

— Пей.

— Потом.

— Сейчас. Это не просьба, а медицинская угроза.

Элина взяла чашку, но не выпила.

— Они знали, что вычёркивание может пробудить дар.

Артарион кивнул.

— Да.

— Тогда почему сделали?

— Возможно, спешили после бала. Возможно, думали забрать тебя сразу. Возможно, Селеста была уверена, что травы удержат силу.

— Или хотели пробудить и забрать уже готовую.

Ренн поднял второй лист.

— Здесь есть про это.

Мира резко сказала:

— Может, сначала дадим ей допить?

— Читай, — сказала Элина.

Ренн посмотрел на Артариона.

Тот не вмешался.

— “Сценарий отречения следует использовать только при наличии крепкой брачной цепи в доме Рэйс. Лиора Рэйс пригодна как проводник. Дамиан Велран пригоден как золотой закрепитель. Бывшая дочь должна присутствовать при соединении, чтобы остаток линии вернулся через сестринскую кровь.”

Чашка в руке Элины дрогнула.

Мира успела подхватить её раньше, чем та разбилась.

— Они всё рассчитали, — сказала Элина.

Голос был спокойным.

Слишком спокойным.

— Бал, отказ Дамиана, амулет, вычёркивание, приглашение, свадьба. Всё.

Ренн сжал лист.

— Похоже на то.

— А отец?

Никто не хотел отвечать.

Элина сама взяла отчёт у Ренна, забыв осторожность. Бумага была обычной, сухой, без магического отклика. Просто мерзость, написанная чернилами. Она быстро нашла нужные строки ниже.

“Севериан Рэйс колеблется. Боится потери контроля над домом. Воздействие через долг рода остаётся действенным. Не посвящать полностью. Его неведение полезно.”

Она прочитала это вслух.

Потом села.

Не потому, что простила отца. Нет. Просто ещё одна часть картины встала на место, и стоять под её весом стало труднее.

— Не посвящать полностью, — повторила она. — Значит, он знал не всё.

Мира тихо сказала:

— Это не делает его невиновным.

— Знаю.

— И не обязывает тебя жалеть.

— Знаю.

Но знание не отменяло сложность.

Отец был виновен. Молчал. Выбирал дом, страх, удобную тишину. Но Селеста и Валериан не просто воспользовались его жестокостью — они выращивали её, как ядовитое растение в тёплой комнате.

Элина вдруг почувствовала усталость не в теле, а глубже. От того, что зло никогда не стоит одно. За каждым личным предательством обнаруживается чей-то расчёт, за расчётом — закон, за законом — люди, которым выгодно, чтобы жертва думала: всё произошло только потому, что она недостаточно нужна.

— Я хочу выйти, — сказала она.

Мира нахмурилась.

— Куда?

— Из лазарета.

— Нет.

— Я не уйду из крепости.

— Уже лучше. Но всё равно нет.

— Мне нужно воздух.

— Воздух у окна.

— Мира.

Лекарка посмотрела на её лицо и выругалась.

— До внутреннего двора. Ренн пойдёт с тобой. Пять минут. Если упадёшь, я скажу, что предупреждала, и буду права громко.

— Хорошо.

Элина повернулась к двери.

Артарион сказал:

— Я должен был сказать раньше.

Она остановилась.

Не обернулась.

— Да.

— Я боялся умереть.

Элина закрыла глаза.

В этой фразе не было ни величия, ни драконьей гордости. Просто человек, который очень долго шёл к смерти и в какой-то миг увидел возможность свернуть.

— Я понимаю, — сказала она.

Позади стало тихо.

Она добавила:

— Но понимание не равно прощению.

— Знаю.

— И жалость к вашему страху не отменяет того, что вы увидели во мне шанс раньше, чем человека.

Артарион не ответил сразу.

— Да.

Элина вышла.

Во внутреннем дворе пахло мокрым деревом.

После нападения дощечки сняли почти со всех дверей и сложили на длинных столах под навесом. Люди крепости чистили их, переписывали буквы, соскребали чёрные следы Ордена. Не торопливо. Почти бережно. Как перевязывают раны, только деревянные.

Томас сидел на бочке, прижимая к себе хорька, и наблюдал, как Гарт выводит его имя заново. Огромными буквами, как обещала Элина.

Томас.

Ниже Гарт ворчливо дописал:

“Спорит с хорьком. Иногда проигрывает.”

— Я не проигрываю! — возмутился Томас.

Хорёк в этот момент вытащил у него из кармана сухарь и убежал под скамью.

Гарт посмотрел на мальчика.

— Конечно.

Элина остановилась у навеса.

Ренн стоял рядом, не вмешиваясь. Он вообще умел быть рядом так, чтобы не занимать слишком много места.

— Вы знали? — спросила она.

— О чём?

— Что Артарион искал носителя.

— Да.

Честно.

Без задержки.

Она повернулась к нему.

— Все знали?

— Не все. Мира знала, я знал, ещё двое из старших.

— И никто не сказал.

— Нет.

Ответы Ренна были не лучше ударов. Но хотя бы не прятались.

— Почему?

— Потому что это была не наша тайна.

— Зато моя жизнь.

Он принял это, как принял бы удар в плечо: заметил, но не стал спорить с тем, что больно.

— Да.

Элина посмотрела на столы с дощечками.

— В этой крепости так хорошо умеют писать имена на дверях. Странно, что с моей правдой все решили подождать.

— Не странно. Плохо.

Она не ожидала такого ответа.

Ренн продолжил:

— Артарион не злодей из столичных сказок. Но и не святой. Мы все здесь живём не потому, что никогда не ошибались. А потому что однажды ошибки стали слишком большими, чтобы продолжать называть их долгом.

— Это должно его оправдать?

— Нет. Объяснить.

— Я устала от объяснений.

— Тогда не бери.

Он сказал это так просто, что Элина даже растерялась.

— То есть?

— Не бери чужие причины себе в грудь. Его страх, мой выбор молчать, Северианова слабость, Лиорина зависть, Дамианова трусость. Всё это существует. Но не обязано становиться твоей ношей только потому, что ты теперь видишь больше.

Она смотрела на него долго.

— Мира вас учила?

— Мира обычно бьёт, а не учит.

— Значит, сами умный.