Элина подалась вперёд.

— Это боярышник.

Артарион поднял взгляд.

— Уверена?

— У нас в доме такие ветви вырезаны на дверях нижнего крыла. Не на парадных. Там рисунок другой, богаче. А это старый знак. Ветка с тремя шипами и одним листом.

— Где именно?

Элина не ответила сразу.

Память, которая поднялась, была не магической. Обычной. Детской. Коридор с холодным полом. Дверь в конце нижнего крыла. Запах розового масла и сухого боярышника. Няня держит её за плечи и говорит:

— Туда нельзя, дитя.

— Почему?

— Там госпожа болела.

— Мама?

Няня сжимает пальцы крепче.

— Не спрашивай в этом доме о том, на что взрослые не хотят отвечать.

Элина провела большим пальцем по ленте.

— Комната моей матери.

В экипаже стало тише.

Ренн первым нарушил молчание:

— Дом Рэйс сейчас будет охраняться сильнее обычного. После галереи они ждут ответного хода.

— Да, — сказал Артарион. — Но ждут у ворот, в архивах, при родовой книге. Не в комнате мёртвой женщины.

— Если Селеста оставила там след, она могла защитить место.

— Могла.

Элина посмотрела на них обоих.

— Я туда еду.

Ренн открыл рот, но Артарион поднял руку.

Не чтобы остановить Элину. Чтобы остановить Ренна.

— Не одна, — сказал он.

— Это уже было понятно.

— Не через парадный вход.

— Я тоже не собиралась стучать отцу и просить ключ от комнаты, где он хранил память о жене как улику.

Артарион кивнул.

— Тогда через старый сад.

Элина нахмурилась.

— Откуда вы знаете старый сад Рэйсов?

— До войны я бывал в вашем доме.

Она впервые услышала это.

— Когда?

— Давно.

— Вы знали моего отца?

— Знал.

— Мою мать?

Он не ответил сразу.

И этого хватило.

Элина медленно выпрямилась.

— Вы знали мою мать.

— Видел дважды.

— И молчали?

— Я не знал, что это важно.

— Всё о моей матери важно.

Артарион принял резкость без защиты.

— Тогда скажу сейчас. Я видел Марту Рэйс на приёме у старого императора. Она была моложе Селесты, тише большинства женщин в зале и слушала людей так, будто собирала не слова, а то, что они старались спрятать между ними. Второй раз — в доме Рэйс, уже после твоего рождения. Она не вышла к гостям. Только стояла в галерее второго этажа. Бледная. С распущенными волосами. На запястье у неё была повязка.

Элина сжала ленту Лиоры.

— Какая повязка?

— Светлая ткань. С пятном у края.

— Кровь?

— Возможно.

— И вы не спросили?

— Мне было двадцать четыре. Я был гостем в чужом доме, слишком уверенным в том, что у благородных женщин свои печали, куда не лезут мужчины с военными разговорами.

— Удобно.

— Да.

Он не оправдывался. Это раздражало. Оправдание можно было бы ударить. А признание просто стояло рядом, как камень.

— Потом она умерла, — сказала Элина.

— Через несколько месяцев после той встречи.

— От горячки.

— Так сказали.

Воск в её ладони крошился дальше. Она разжала пальцы, чтобы не стереть знак совсем.

— В старый сад, — сказала она. — Сейчас.

Ренн посмотрел на Артариона.

— У нас с собой только шестеро.

— Достаточно для входа. Не для осады.

— А если это ловушка?

Элина ответила раньше Артариона:

— Всё ловушка. Вопрос только в том, попадём мы в неё слепыми или с ножом в руке.

Ренн посмотрел на неё с мрачным уважением.

— Плохое влияние крепости.

— Надеюсь.

Артарион постучал по крыше экипажа. Возница замедлил ход, не останавливаясь. Через несколько мгновений переднее окно открылось.

— К западной стене дома Рэйс, — сказал Артарион. — Не главная дорога. Через переулок красильщиков.

— Там грязь, милорд.

— Мы переживём.

Элина усмехнулась.

— Платье Тиссы — не знаю.

— Платье Тиссы переживёт всех нас, — сказал Ренн. — Из упрямства.

Старый сад Рэйсов не был похож на место, где хранят память.

Он был запущен.

Не весь, конечно. Сторона, видная из парадных окон, наверняка оставалась подстриженной, украшенной зимними фонарями, с дорожками, посыпанными белой крошкой. Но западная часть, куда выходили окна нижнего крыла, давно стала чужой самой себе. Боярышник разросся колючими дугами, сухая трава торчала из-под снега, каменная беседка накренилась, а маленький фонтан в виде раскрытой книги треснул по середине.

Элина помнила этот фонтан целым.

В детстве она бросала туда сухие ягоды и загадывала, чтобы отец однажды взял её на руки. Желание, как выяснилось, было слишком сложным для воды.

Экипаж оставили в переулке. Дальше шли пешком.

Ренн снял двух часовых у садовой калитки так тихо, что Элина услышала только короткий хруст снега и приглушённое недовольное сопение одного из стражников, прежде чем тот оказался связан и уложен за кустами.

— Они живы? — спросила она.

— Разочарованы, — ответил Ренн.

Артарион шёл рядом с Элиной. После брачной галереи он стал говорить меньше. Или силы берег. Или мысли. На тёмном камзоле серебряный знак Морвэйнов почти не виднелся в садовой тени, но Элина всё равно знала, где он. Теперь этот знак цеплялся за восковую пластину в её памяти, за перечёркнутое крыло, за смертельную метку под тканью.

— Ваше проклятие, — сказала она тихо. — Оно может откликнуться здесь?

— Может.

— Цена?

— Для меня: боль, ускорение метки, если комната связана с той же клятвой. Для тебя: следы матери могут ударить сильнее, чем бумага. Для нас обоих: если Селеста поставила сторожевую печать, она узнает о входе.

— Неизвестное?

— Сколько всего в этой комнате сохранилось.

Она кивнула.

— Хорошо.

Он посмотрел на неё.

— Это не “хорошо”.

— Знаю. Но теперь я хотя бы знаю, что именно нехорошо.

Окно в нижнее крыло оказалось закрыто старой решёткой. Ренн осмотрел крепления, достал тонкий инструмент и через минуту снял одну секцию так аккуратно, будто всю жизнь только и делал, что проникал в чужие родовые дома через забытые окна.

— Вы часто так ходите в гости? — спросила Элина.

— Только туда, где гостей не любят.

Внутри пахло пылью.

Не заброшенностью полностью — скорее комнатами, которые не показывают гостям, но и не дают умереть окончательно. Полы натирали редко, окна мыли ещё реже, однако коридор не был разрушен. На стенах висели потемневшие гравюры: предки Рэйсов с одинаково сухими лицами. Они смотрели на Элину так, будто даже после смерти не одобряли её походку.

— Ненавижу этот коридор, — сказала она.

— Почему?

— Здесь всегда было тихо. Не спокойно. Именно тихо. Как будто стены подслушивают и потом пересказывают отцу.

Артарион провёл пальцами по деревянной панели у стены.

— Старые дома умеют хранить не только тепло.

— Не говорите так, будто дом живой.

— Он не живой. Но в нём слишком долго повторяли одни и те же страхи. Такие вещи въедаются в дерево.

Это она могла принять.

Не говорящий пепел. Не одушевлённые стены. А следы. Запахи. Прикосновения. Повторённые фразы, оставшиеся не в воздухе, а в привычке места.

Они прошли мимо закрытой комнаты для старой прислуги. Мимо маленькой кладовой, где Элина однажды пряталась от Лиоры и просидела до вечера, пока няня не нашла её по икоте. Мимо ниши с пустой вазой.

В конце коридора стояла дверь.

Тёмное дерево. Три вырезанных шипа боярышника и один лист.

На двери не было печати.

Это насторожило сильнее.

— Слишком просто, — сказал Ренн.

— Селеста могла снять печати, если считала место пустым, — предположила Элина.

Артарион коснулся воздуха перед дверью, не дерева. Его пальцы остановились в двух вершках от поверхности.

— Нет. Печать есть. Не на двери.

— Где?

Он опустил руку к порогу.

На камне, в пыли, едва заметно темнела тонкая линия. Если не знать, куда смотреть, её можно было принять за трещину.