— Нельзя.

Хорёк уставился на неё оскорблённо.

Томас восхищённо присвистнул.

— Он обычно берёт.

— Значит, у него был плохой день.

— Ты точно полезная.

Он забрал хорька и убежал.

Элина впервые за день почти улыбнулась.

Почти.

Потом с башни донёсся кашель.

Она подняла голову.

Артарион стоял на верхней галерее, одной рукой держась за каменный зубец стены. Слишком крепко для человека, который просто смотрит во двор. Ренн говорил что-то рядом, но Артарион не отвечал. Его лицо было бледным даже отсюда.

Элина встала.

Гарт буркнул:

— Морковь сама себя не дочистит.

— Подождёт.

— Все так говорят перед тем, как оставить мне недочищенную морковь.

Она уже не слушала.

Лестница на галерею оказалась крутой. Мира запретила ей ходить по лестницам, но Мира запрещала так много, что выполнить всё было невозможно без полного прекращения жизни. На середине подъёма Элина пожалела о решении. На верхней ступени — о гордости, не позволившей остановиться.

Ренн увидел её первым.

— Тебе сюда нельзя.

— Тогда не смотрите.

Артарион повернулся. Вид у него был почти обычный, если не считать того, что губы потеряли цвет.

— Возвращайся вниз.

— Это приказ?

Он закрыл глаза на миг.

— Просьба.

— Плохая. Я уже поднялась.

Ренн посмотрел на Артариона.

— Я позову Миру.

— Нет, — сказал Артарион.

— Да, — сказала Элина.

Ренн не стал выбирать между ними. Просто ушёл.

Артарион проводил его взглядом, потом опёрся спиной о стену.

— Ты плохо влияешь на дисциплину крепости.

— У вас тут хорёк ворует у людей ключи. Дисциплина давно ранена.

— Томас?

— Он самый.

— Хорёк ворует лучше.

— Заметила.

На миг между ними возникло что-то почти спокойное. Узкое, хрупкое, как трещинка света под дверью.

Потом Артарион резко вдохнул.

Рука его сжалась на камне. Между пальцами выступил тёмный жар — не пламя, а внутреннее свечение, просочившееся наружу. Он тут же отвернулся, но Элина успела увидеть.

— Из-за занятия? — спросила она.

— Из-за проклятия.

— Не уходите от ответа.

— Да.

Ответ вышел глухим.

Элина шагнула ближе, но остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Почему?

— Когда Пепельная память касается старого отречения, моё проклятие чувствует родственную клятву.

— Родственную?

— Оба сделаны из одного закона. Только один лишает имени, другой — будущего.

— Красиво придумали ваши законники.

— Они многое умели.

Артарион говорил спокойно, но у виска у него выступила влага. Не от тепла. От боли.

— Вы должны были сказать, что занятие навредит вам.

— Я сказал, что метка может ухудшиться.

— “Может” — это когда не уверен. Вы были уверены.

Он не ответил.

Элина сжала кулаки.

— Это нарушение сделки.

— Да.

Простое признание разозлило сильнее.

— И что теперь? Вы так и будете соглашаться со всем, пока я не устану обвинять?

— Если обвинения справедливы — вероятно.

— Невыносимый человек.

— Довольно часто.

Он с трудом выпрямился. Элина заметила движение — едва заметное, но важное. Он собирался уйти, пока боль не стала видна сильнее.

Она не позволила бы.

— Покажите.

— Нет.

— Тогда я позову Миру громче Ренна.

— Это детская угроза.

— Зато действенная.

Он посмотрел на неё с раздражением.

Живым. Настоящим. Лучше, чем это каменное терпение боли.

— Ты плохо стоишь на ногах, — сказал он.

— А вы плохо умираете молча. Мы оба сегодня не в форме.

На этот раз он всё-таки усмехнулся. Мало, устало, но усмехнулся.

Мира появилась на галерее через несколько мгновений, запыхавшаяся и злая.

— Я просила одну вещь. Одну. Не лезть на лестницы и не умирать по углам. И что я вижу? Оба решили выполнить каждый свою половину запрета.

— Я не умираю, — сказал Артарион.

— Ты вообще когда-нибудь говоришь что-нибудь новое?

Мира схватила его за запястье, проверила пульс, потом резко развернула к свету.

— В лазарет.

— Нет.

— В лазарет, иначе я распоряжусь, чтобы тебя перенесли. Мне всё равно, как это будет выглядеть перед гарнизоном.

— Мира.

— Не рычи на женщину, которая знает, какие травы делают мужчину временно послушным.

Ренн, стоявший за её спиной, смотрел в сторону с видом человека, который очень старается не участвовать и всё равно всё запомнит.

Элина неожиданно сказала:

— Он нарушил сделку.

Мира замерла.

Артарион медленно повернул голову.

— Элина.

— Вы знали, что занятие почти наверняка ухудшит проклятие, и не сказали прямо. Вы назвали это “может”. Это не правда, а удобная щель рядом с ней.

На лице Миры появилось странное удовлетворение.

— Хорошая формулировка. Запомню для пациентов.

Артарион молчал долго.

Снизу доносился шум двора, стук топора, крики детей. На галерее было холодно. Ветер тянул за рукава, будто хотел поскорее вынести этот разговор со стены.

— Ты права, — сказал он наконец. — Я нарушил.

— И?

— Больше не повторится.

— Этого мало.

Он кивнул.

— С сегодняшнего дня любые занятия с Пепельной памятью проходят только после того, как ты узнаешь возможную цену для себя, для меня и для крепости. Если цена неизвестна — я говорю, что она неизвестна, а не прячу её в аккуратном слове.

Элина слушала внимательно.

— И это будет записано.

— Да.

— У Миры.

— Разумеется, — сказала Мира. — У меня все самые здравые бумаги, потому что только я здесь умею не героически истекать кровью над важными документами.

Артарион прикрыл глаза. Боль, кажется, стала сильнее.

Элина вдруг вспомнила его руку поверх её запястья, когда она не могла оторваться от мостовой пыли. Если бы он не коснулся, она не знала, где бы закончилась Агна и началась Элина.

— А теперь, — сказала она, — идите в лазарет.

Он открыл глаза.

— Это приказ?

— Нет. Совет. Но такой, который умный человек примет без гордой гибели на камнях.

Мира указала на дверь.

— Слышал? Умный человек. Попробуй притвориться.

Артарион пошёл.

Медленно.

Не потому, что подчинился легко. Потому что тело уже не оставляло красивых вариантов.

Элина осталась на галерее с Ренном.

Внизу Томас снова пытался отобрать у хорька что-то блестящее. Гарт ругался на недочищенную морковь. Илана смеялась. Жизнь крепости шла дальше, пока её хозяина по частям забирало проклятие.

— Он часто так? — спросила Элина.

Ренн не сразу ответил.

— Реже, чем скрывает.

— Это не ответ.

— Здесь так принято. Отвечать ровно настолько, чтобы ты не могла назвать ложью.

Она повернулась к нему.

Ренн смотрел вслед Артариону.

— Но ты сегодня хорошо ударила по этой привычке.

Элина опустила взгляд на ладонь.

Серый след почти исчез.

Но у ногтя осталась крошечная буква.

А.

Агна.

Первое чужое имя, которое не попросило её ни о чём и всё равно осталось.

Позже, когда Мира отправила Элину обратно в комнату, на её столе уже лежал лист. Не письмо. Не приказ. Просто запись, сделанная чётким почерком Артариона.

“Дополнение к сделке. Любое обучение Пепельной памяти начинается с полного объяснения известной цены. Неизвестное называется неизвестным. Не смягчается.”

Ниже стояла его подпись.

И место для её.

Элина взяла перо.

Хотела подписать сразу, но взгляд упал на край листа. Там, где песок ещё не полностью высох, выступила серая пылинка. Одна. Неприметная.

Она коснулась бумаги.

Пылинка скользнула в сторону и оставила короткий след.

Не слово.

Не голос.

Почерк.

Элина узнала его, хотя не должна была помнить так ясно: мягкий наклон, длинная верхняя черта, тонкое соединение букв. Таким почерком были подписаны старые платки в сундуке, который Селеста велела убрать после смерти первой жены Севериана.