На столе проступало имя.

Агна.

Буквы выходили кривыми, будто их писали пальцем по мокрому камню.

В горле Элины застрял чужой хрип. Она попыталась убрать руку, но пальцы не слушались. Не потому, что их держал пепел. Потому что тело не понимало, где его собственная воля, а где след той женщины с моста, которой когда-то не дали развязать верёвку.

Артарион оказался рядом.

— Элина, смотри на меня.

Она не могла.

Перед глазами не было лиц. Только снег. Сапоги. Кольца. Верёвка.

— Элина.

Его рука легла поверх её запястья.

Кожа вспыхнула жаром.

Не приятным. Острым, как если бы замёрзшие пальцы опустили в горячую воду. Элина вскрикнула и наконец отдёрнула руку. Пыль разлетелась по столу. Имя “Агна” распалось, но первая буква осталась у ногтя серым пятном.

Мира уже держала её за подбородок.

— Дыши. Не красиво, не гордо. Просто дыши, слышишь?

Элина попыталась вдохнуть.

Получился рваный глоток.

— Ещё.

Она вдохнула снова. Воздух пах дымом, травами, Артарионом — горькой гарью и кожей. Не мостом. Не верёвкой. Не чужой кровью.

Мира прижала к её губам чашку.

— Пей.

— Что это?

— Не яд, потом спорь.

Элина отпила и закашлялась. Настой был кислым, с солью и мёдом. Тело постепенно возвращалось. Сначала пальцы. Потом колени. Потом боль в висках.

Артарион стоял рядом слишком неподвижно.

— Не трогайте меня так больше, — сказала она хрипло.

— Ты не могла убрать руку.

— Я сказала — не трогайте так.

Он отступил.

— Хорошо.

Мира бросила на него короткий взгляд.

— Рука.

— Потом.

— Сейчас.

— Мира.

— Сейчас, я сказала.

Элина подняла голову.

Артарион держал правую руку сжатой в кулак. Из-под манжеты поднимался тонкий дымок. Не настоящий огонь — запаха горящей ткани не было. Скорее жар проклятия вышел к коже и испарял влагу.

Мира подошла к нему и резко отогнула манжету.

На запястье Артариона, там, где его пальцы касались Элины, темнел новый ожог. Узкий. Серый по краям.

— Проклятие? — спросила Элина.

— Ерунда, — сказал он.

Мира даже не повернулась к ней.

— Да. И не ерунда.

— Вы знали, что так будет?

Артарион молчал.

Элина встала, слишком резко. Комната качнулась, но она удержалась за край стола.

— Вы знали?

— Предполагал.

— И всё равно решили хватать меня за руку?

— Ты была не здесь.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который сейчас имеет значение.

Она смотрела на ожог на его коже. На его лицо, где боль опять была заперта и убрана так глубоко, будто не заслуживала места в разговоре.

— Вы не имеете права умирать благородно при каждом удобном случае, — сказала она.

Мира фыркнула.

Артарион поднял бровь.

— Это новое условие?

— Да.

— Мы не записали.

— Запишите на себе. Там уже достаточно места занято всякой глупостью.

Мира закрыла рот ладонью, но смех всё равно прорвался. Короткий, хриплый, неожиданно живой.

Артарион посмотрел на лекарку.

— Рад, что тебе весело.

— Мне не весело. Мне лечебно.

Элина снова села, потому что ноги начали предательски слабеть.

На столе, среди рассыпанной пыли, всё ещё виднелись остатки имени. Агна. Женщина с верёвкой на запястьях. Человек, когда-то прошедший по мосту не по своей воле. Не голос. Не мольба. Просто след, настолько сильный, что спустя годы вошёл в кожу другой девушки.

— Что с ней случилось? — спросила Элина.

Артарион посмотрел на распавшиеся буквы.

— Не знаю.

— Но можно узнать?

— Иногда. Если имя сохранилось в казённых книгах.

— Агна.

Элина произнесла его вслух, и серое пятно у ногтя потеплело. Не ожило. Не ответило. Просто перестало быть грязью.

Мира тихо сказала:

— Вот это и есть первая опасность.

— Имя?

— Жалость.

Элина подняла глаза.

Лекарка говорила без грубости.

— Ты коснулась одного следа и уже хочешь узнать, кто она, за что её вели, умерла ли она, были ли у неё дети. А таких следов — тысячи. Если будешь принимать каждый как собственную рану, тебя не хватит даже до следующей зимы.

— А если не принимать?

— Тогда станешь похожа на тех, кто вычёркивал.

Элина сжала пальцы.

— Прекрасный выбор.

— Важный, — сказал Артарион. — Не прекрасный.

Она посмотрела на него.

— Как вы с этим жили?

— С чем?

— Со следами. С теми, кого не спасли.

Артарион отвернулся к окну.

— Плохо.

Ответ был коротким. Но в нём оказалось больше правды, чем в длинном признании.

Мира перевязала ему запястье тонкой полосой ткани, пропитанной чем-то тёмным и резким. Артарион терпел молча. Элина всё ещё чувствовала на своей коже место, где его пальцы легли поверх её руки. Не как прикосновение мужчины. Как якорь, брошенный в ледяную воду.

Она не была благодарна.

Почти.

— Достаточно на сегодня, — сказала Мира.

— Нет, — ответил Артарион.

Элина и Мира одновременно посмотрели на него.

— Я решу, достаточно ли, — сказала Элина.

— Тогда решай, зная всё. Мост показал не только чужую смерть. Он откликнулся на твою ладонь сильнее, чем должен был. Если мы остановимся сейчас, то не узнаем, реагируешь ли ты на любое отречение или только на места, связанные с твоей линией.

— Моей линией, — повторила она. — Звучит так, будто у меня внезапно завелась новая родня, ещё хуже прежней.

— Возможно.

— Вы ужасно поддерживаете.

— Я не поддерживаю. Я предупреждаю.

Мира сложила руки на груди.

— У неё дрожат пальцы.

— Вижу.

— У тебя дымится рука.

— Уже нет.

— Если вы оба сейчас продолжите, я ударю не только его, — сказала Мира Элине. — Тебя тоже. В лечебных целях.

Элина посмотрела на третий свёрток.

Клочок плотной бумаги, сложенный вдвое.

— Что там?

Артарион не сразу ответил.

Вот это её насторожило.

— Что там? — повторила она.

— Обрывок из старой копии родовой книги.

— Какого рода?

— Рэйс.

Воздух в комнате стал слишком плотным.

Мира резко повернулась к Артариону.

— Нет.

— Она должна знать, будет ли связь.

— Не сразу после моста.

— Если Орден вернётся через два дня, у нас не будет роскоши мягкого обучения.

— Она не солдат.

— Я знаю.

— Тогда перестань обучать её как последнего пехотинца перед осадой.

Элина слушала их и вдруг поняла, что в этом споре её снова почти нет. Не из злого умысла — но нет. Двое людей, один из которых хочет спасти крепость и себя, другая — уберечь пациентку, решают, сколько боли ей положено сегодня.

Она протянула руку и взяла бумагу сама.

Оба замолчали.

Клочок был плотный, пожелтевший, с рваным краем. На нём сохранились части строк. Чернила выцвели, но родовой знак Рэйсов — книга и ветвь боярышника — угадывался в углу.

— Элина, — сказала Мира.

— Я слышу.

— Это не значит, что ты должна.

— Нет. Не значит.

Она развернула бумагу.

Внутри оказалась не запись о ней. Не имя отца. Не Селеста. Всего несколько слов, оборванных сверху и снизу:

“...Марта, младшая ветвь, признана тихой, но пригодной...”

Элина смотрела на строку.

Не “любимая”.

Не “одарённая”.

Не “живая”.

Пригодная.

Так, наверное, отмечают лошадь перед продажей или ткань перед раскроем. Пригодная. Для брака, для крови, для чужого плана, для дома, который потом будет изображать семейную скорбь.

Пальцы Элины сжались на бумаге.

И в этот раз отклик пришёл не жаром.

Болью в волосах.

Такой резкой, будто кто-то с силой тянул длинную прядь назад, заставляя поднять лицо. Элина не видела комнаты. Не видела даже бумаги. На мгновение она оказалась в узком помещении с тёмно-зелёными стенами. Запах розового масла. Серебряная щётка на туалетном столике. Женская рука — тонкая, с маленькой родинкой у запястья — держит гребень. На полу лежат срезанные тёмно-русые волосы.