— Так Фёдору моему, — не задумываясь ответил дядька. — Сын мой младшой. Рано ему на войну покамест. Но силушки Федьке не занимать. Командуй им, как вздумается.

С богатырями мы расстались добрыми друзьями. Я пожелала им счастливого пути и удачной битвы и отправилась искать царевича. Ехать ему нужно было. А нам — прощаться.

Никита ждал меня у комнаты своей матери. Её он успел поцеловать, Зоряне и Святополку напутствие сказать, теперь вот я осталась. Царевич ещё только начал приседать, выставив руку, как я уже оказалась там.

Мы молчали и смотрели друг на друга. Человек и мышь. Царевич и простая девица, которая уже не девица, да ещё и не простая. Молчали, потому что не знали, о чём говорить — важное наспех не стоило, а неважное всё уже было сказано.

— Иринушка!

— Никитушка!

Выдали и смолкли.

— Кушать только не забывай, — внезапно попросил царевич. Я весело хмыкнула:

— Приедешь, а тут тебя хомяк ждёт.

— Меня ждёт, — повторил Никита. — А это самое главное.

Я погрустнела, но сказала твёрдым голосом:

— Самое главное, чтобы ты вернулся. А тут тебя не только хомяк, но и матушка будет ждать.

Царевич кивнул с самым серьёзным видом. Мне показалось, что он хочет ещё что-то сделать, но не решается. И это явно не просьба укусить за ушко — не след миловаться перед дальней дорогой.

Никита ласково и медленно провёл пальцами по моей спинке, будто бы запоминая каждый изгиб, потом опустил меня на пол и пошёл прочь не оглядываясь.

— Скатертью дорога, любимый... — еле слышно прошептала я, смахивая горючую слезу. Он скрылся за поворотом, а я глубоко вдохнула, вбирая в себя боль разлуки, силу, подаренную богатырями, тихое благословение матушки-Руси, и пошла к царице. Меня ждала очень важная задача!

В комнате Евдокии изменений не было — царица не приходила в себя, но будто бы дыхание её выровнялось. Хотя, возможно, я просто очень хотела поверить в улучшение... С другой стороны, без в чудеса как-то скучно жить в сказочном мире, где эти самые чудеса встречаются на каждому шагу.

Убедив себя в том, что нельзя сдаваться, даже не попробовав, я рассказала Зоряне о своём плане — вынести Евдокию на землю и попросить помощи у матушки-Руки. У девицы глаза загорелись от предвкушения! Она на радостях чмокнула меня в макушку и убежала звать на помощь тех, кто поможет нам. Мы остались со Святополком охранять царицу.

— Мышка-Наружка Периметровна, — позвал Волк. Когда я повернулась, он спросил: — Отчего так на сердце тоскливо?

Поразившись проницательности своего обычно наивного Святополка, я смахнула лапкой навернувшиеся слёзы и пояснила:

— Это из-за горечи расставания. Когда сердечный друг далеко, да ещё и ему грозит опасность...

— Моей Дарьюшке грозит опасность?! — зарычал Волк с такой яростью, что у меня шерсть встала дыбом. И вот разум понимает, что передо мной стоит друг, а крошечное тельце всё равно реагирует испугом...

— Стоп... «Дарьюшке»?! — сообразила я, когда страх немного отпустил, и я смогла рассуждать трезво. — Мы разве не о Никите говорим?

— А при чём тут царевич? — удивился Святополк. — Я по нему не скучаю...

Злиться, глядя в эти наивные голубые глаза, было невозможно, поэтому я махнула лапкой.

— Сходим мы к твоей «Дарьюшке», дай только царицу подлечить...

Святополк запрыгал от радости, потом внезапно обхватил лапищами, да давай нализывать меня, словно какую-то плюшевую игрушку! И все мои возмущения потонули в... слюнях!

Спасла мою изрядно помокревшую шкурку Зоряна, которая привела дворовых людей. Они охали и ахали, сетуя на моё недальновидное решение, но завидев меня стихли и прислушались. Смерив счастливого Волка суровым взглядом, я объяснила, что царице надобно на свежий воздух для выздоровления, где ей сама матушка-Русь поможет.

Говорила, да поглядывала, кто будет возмущаться или вести себя подозрительно. Однако на лицах простых крестьян отразилась такая чистая и искренняя надежда, что я сама ужаснулась своим мыслям. Все они очень обрадовались возможному исцелению, с низким поклоном велели распоряжаться ими для блага Евдокии Красно Маковки. Я сказала соорудить простые носилки из четырёх палок да закреплённого покрывала на них, туда бережно переложили царицу и едва дыша понесли на улицу.

О, если бы у мышей были бы ногти, я бы все их сгрызла от волнения! Хотелось закрутиться на месте и укусить себя за хвост, лишь бы эта дрожь в лапках хоть на мгновение прекратилась, лишь бы этот камень ответственности не потянул себя на дно поражения.

Люди так надеялись на меня, будто я пообещала им краюшку хлеба выдать, обладая полными закромами со всякой снедью! Моё сердечко неспокойно стучало, предвкушая момент, когда нужно будет обратиться к матушке-Руси. А если не выйдет? Вдруг я уже исчерпала все силы, пока в мышином теле разгуливала? Или болезнь окажется чересчур губительной?

Зоряна шла позади всех, держа меня на дрожащих руках, и следила, чтобы носилки с царицей не раскачивали. По её лицу текли слёзы радости, отчего мне становилось ещё тревожнее. Я не могла подвести эту добрую девицу, не могла не оправдать надежд остальных людей, не могла обмануть доверие своего царевича...

Каким-то образом весть о «чудесном исцелении» разлетелась по всем палатам (не удивлюсь, если и тут приложил лапу серый сплетник). За нами стали выходить целые толпы. И дворяне смешались с крестьянами, шли рядом, будто и не было между ними классовой пропасти. Даже Тамара бегала вокруг, пританцовывая и напевая что-то себе под нос.

Я попросила Зоряну пересадить меня на плечо, да всё вглядывалась в лица, пытаясь найти истинного преступника. Тут я пожалела, что заранее не нашла Фёдора, сына Черномора. Глядишь, богатырь оказался бы повыше ростом моей миниатюрной девицы. В общем, никого я так и не приметила... Досада грызла меня, как мышь — дерево (ха-ха).

Наша странная процессия дошла до лесной опушки, которая мне приглянулась. Зелёная травка, изредка перемежаемая полевые цветочками, казалась мягкой кроватью, а солнечные лучи — тёплым покрывалом. Я велела переложить царицу на землю и всем отойти подальше. На поляне остались мы вдвоём.

Дрожь прошла по моему телу, подняв шерстку дыбом. У меня должно получиться! Обязательно! Не ради меня, а ради самой Красно Маковки!

— Матушка-Русь, — закрыв глаза, обратилась я к своему сердцу, а через него — дальше и глубже. — Помоги дочери своей Евдокии, поделись силушкой своей, обогрей теплом своим, обними добротой своей.

— Матушка-Русь! — послышался срывающийся шёпот Зоряны. Она слово-в-слово повторила всё сказанное мной, а следом... все собравшиеся люди повторили! И от них, от их сердец исходила такая сила, что меня едва не смело с поляны! Это был не порыв ветра, а сама душа народа — тёплая от русской печи, шершавая от работы в поле, ароматная от свежего хлеба и парного молока. Я была лишь крохотным зёрнышком в большом золотистом колосе, и впервые почувствовала, что значит быть частью не одной семьи, а целого народа, объединённого одной целью. Это было страшно и одновременно с этим завораживающе.

Мои лапки почувствовали дрожь, исходящую от земли. А ещё тепло, словно ласковые объятия мамочки, которая защищает свою маленькую доченьку от всех бед. На душе стало так спокойно и умиротворённо, захотелось лечь, расслабиться и беспечно разглядывать облака.

Однако я хоть и с трудом, но поборола это желание. Вскочив, на грудь царицы я принялась всматриваться в её лицо, пытаясь понять, получается ли у нас всех использовать силу матушки-Руси.

Глубокие морщины медленно разглаживались, поблёкшая почти серая кожа наливалась румянцем, бессмысленный взгляд начал фокусироваться на мне. И в этом взгляде я видела не царицу, а просто уставшую женщину, на долю которой свалилось множество испытаний и потерь. Такую, как и я, только с немного другой сказкой.

И уже через несколько минут я поклонилась и вежливо поздоровалась: