Спускаюсь к завтраку поздно.

На мне — толстовка Марка, я ее утащила со спинки стула в его комнате, куда заглянула. В моей одежде я бы стеснялась — а в его мне почему-то совсем не стыдно. Толстовка большая, до середины бедра, пахнет им — и сигаретами, и каким-то парфюмом, легким, мужским. Я думаю, что мне сейчас все в нем нравится. Даже его дешевый парфюм…

Что ж делает секс с человеком, господи…

Марк на кухне жарит блины.

Я в недоумении стою на пороге.

— Ты… умеешь делать блины?

— Я умею все, — он не оборачивается, но я слышу, что он улыбается. — Просто не все об этом знают.

— А почему вчера Алекс готовил?

— Потому что вчера я был занят с красивой девушкой в бане. Сегодня моя очередь по кухне…

Я подхожу. Он переворачивает блин — лихо, с подбросом — и тот ровно ложится обратно в сковородку.

— Доброе утро, — говорит он, и в этом «доброе утро» столько всего, что я начинаю краснеть с шеи до корней волос.

— Доброе утро, — выдыхаю.

— Маш.

— А?

— Иди сюда.

Я подхожу вплотную. Он берет меня за подбородок свободной рукой. Не давит, просто держит. Целует. Долго. Глубоко.

— Вот так, — отпускает. — Это чтобы ты не думала, что я забыл и бросил тебя на утро.

— Я… и не думала так.

— Молодец.

Он накладывает мне блины. С маслом, с медом, со сметаной — все это уже стоит на столе. Я ем. Он сидит напротив, пьет кофе, смотрит на меня.

— А где Алекс?

— У себя. Работает с утра. У него созвон. Спустится к обеду.

— О-о.

— Что — о-о?

Я не знаю, что сказать. Я думала об этом все утро, лежа в постели. О том, что я сделала с Марком. О том, что я не хочу, чтобы Алекс смотрел на меня как-то осуждающе. О том, что я не понимаю, как мне с ним теперь быть.

Марк, кажется, читает мои мысли.

— Не парься, — говорит он. — Алекс — он спокойный. У него никаких претензий ко мне быть не может, и к тебе тоже. Я тебе вчера говорил — между нами никакой конкуренции. Поверь.

— Я верю. Но…

— Но что?

— А я что… а мы с ним… а с тобой…

Марк хмыкает.

— Это, малышка, ты сама решай… Не думай сильно много.

Я кладу вилку.

— Мне неловко говорить это тебе… И я не могу подойти к нему и сказать, что он мне тоже нравится.

— Почему?

— Потому что… — я опускаю глаза. — Потому что я не знаю, как.

Марк наклоняется через стол. Берет мою ладонь.

— Маш. Ты вчера в парилке набралась смелости — и не пожалела. Сделай то же самое сегодня. А если струсишь — он тебе подскажет…

Алекс спускается к обеду.

Мы обедаем втроем. Марк болтает за нас всех, рассказывает какие-то истории — про армию, про друзей, про какого-то Пашу из своего автосервиса, который недавно собрал «Харлей» из деталей трех разных мотоциклов. Алекс слушает, иногда улыбается уголком губ, иногда вставляет короткие комментарии. Я молчу.

После обеда Марк встает.

— Так, — говорит. — Я уезжаю. У меня дела в городе — на пару часов. К ужину вернусь.

Я смотрю на него. Понимаю, что это — нарочно. Что они, возможно, с Алексом договорились. Что меня сейчас оставят с Алексом…

— А я с тобой могу?.. — выдавливаю.

Марк наклоняется ко мне через стол, целует в лоб.

— Не можешь. Ты же отдыхаешь тут, крошка… Доверься себе самой.

Он уходит. Слышу, как заводится байк. Звук удаляется.

Мы остаемся с Алексом.

Алекс пьет кофе. Я пью чай.

Мы долго молчим.

— Маш, — он первый. — Тебе со мной неловко?

— Да, — отвечаю честно.

— Из-за вчерашнего?

— Из-за того, что ты знаешь про вчерашнее…

Он улыбается. Уголком.

— Я не знаю про вчерашнее. И свечку не держал. Я знаю только, что вы оба сегодня в хорошем настроении. Что между вами двумя было — это между вами.

— Но ты…

— Я что?

— Ты не… Ты нормально к этому относишься… Нормально, что я хочу вас обоих?

Он смотрит на меня. Долго.

— Маш. Я тебе вчера говорил. Между нами с Марком — особые отношения. У нас была одна женщина, которую мы оба любили, — пару лет назад, еще в универе на первых курсах. Она тогда выбрала его, потом — меня, потом… Мы тогда выпили, поговорили, и решили: больше никогда никакая женщина не встанет между нами. Если она выберет одного — другой отойдет. Если выберет обоих, значит обоих. Если никого — никого. С тех пор так и живем.

— А она?..

— Уехала в Германию. Замужем. Двое детей, кажется…

Я слушаю.

— А много было девушек, которые выбирали вас обоих?

— Не очень. Некоторые просто не понимают и считают нас извращенцами. Может быть, кстати, так оно и есть…

— А я смогу, как думаешь?

Я задаю это раньше, чем понимаю, что я это сказала.

Он смотрит на меня. Внимательно. Без улыбки.

— Я не знаю, Маш. Но ты сегодня со мной хочешь провести время?

Я киваю.

— Сегодня я с тобой.

— Тогда иди сюда.

Я встаю. Подхожу. Сажусь к нему на колени.

И с первых же секунд я понимаю, что Алекс — другой.

Совсем другой.

Марк был как огонь — быстрый, горячий, обжигающий, с шутками, с поцелуями в шею, с криками в подушку. Алекс — как лед. Тот, который не охлаждает — который жжет. Обжигает

Он не торопится. Совершенно. Он сидит в кресле, я у него на коленях, его руки — на моих бедрах поверх толстовки Марка. Он смотрит на меня. Просто смотрит. Я ерзаю.

— Не двигайся… — говорит он тихо. — Не то мы не сможем даже поговорить спокойно…

Я замираю.

— Знаешь, что мне в тебе нравится?

— Что?

— Что ты — настоящая.

Он переворачивает мою руку. Смотрит на запястье. Большим пальцем медленно проводит по моей вене.

Я закрываю глаза.

— Не закрывай глаза, — говорит. — Смотри на меня.

Я открываю.

— Алекс…

— Тс-с. — Он прикладывает палец к моим губам. — Сейчас будут правила. Слушай.

Я киваю.

— Я ничего не сделаю без твоего согласия. Хочешь — скажешь. Не хочешь — скажешь. Поняла?

— Поняла.

— Хорошо. Тогда — встань.

Я встаю. Ноги дрожат, но я заставляю себя выпрямиться под его тяжелым, голодным взглядом.

— Сними толстовку, — говорит он низко.

Я медленно тяну ткань через голову, чувствуя, как каждый сантиметр кожи обнажается под его глазами. Под ней — только простое черное белье, в котором я спала. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди.

Он сидит, широко расставив ноги, и просто смотрит. Не двигается. Не моргает. Его взгляд скользит по мне.

— Сними лифчик.

Пальцы не слушаются. Я расстегиваю его, позволяю бретелькам упасть. Грудь обнажается, соски мгновенно твердеют от прохлады и от того, как он на меня смотрит. Щеки горят. Я хочу прикрыться руками, но вместо этого стою — открытая, дрожащая, полностью в его власти.

— Подойди.

Я делаю шаг. Еще один. Бедра почти касаются его колен.

Он резко хватает меня за бедра обеими сильными ладонями и притягивает к себе так резко, что я выдыхаю. Его горячие, влажные губы обжигают мой живот. Язык скользит по пупку, поднимается выше, целует каждое ребро, будто пробует меня на вкус. Я уже плыву. Уже не понимаю, где пол, где потолок. Только его рот и мои тихие, прерывистые стоны.

Когда его губы наконец накрывают мою грудь, я выгибаюсь и стону громко, не в силах сдержаться. Он обхватывает сосок губами, слегка прикусывает — и я почти падаю, ноги не держат…

Он отрывается, смотрит на меня снизу вверх темными, почти черными глазами.

— Не зажимай рот, — хрипло приказывает он. — Я хочу слышать каждый твой звук. Все до единого…

— Я… не могу тихо… — шепчу я, задыхаясь.

— Вот и не надо. Я хочу тебя громкую.

Он встает, подхватывает меня на руки и несет через темный коридор в свою спальню. Дверь закрывается за нами с глухим стуком. В комнате пахнет им — древесиной, морем и чистым мужским желанием. Он ставит меня на ноги у кровати, но не дает отойти ни на шаг.