И вылетаю на улицу.

Воздух — холодный, ноябрьский, бьет в лицо так, что я задыхаюсь, и одновременно — впервые за вечер мне можно дышать. Я делаю шаг от двери. Еще. Еще. На мне нет пальто, нет шарфа — я выскочила, как была, в сетке и мини. Потому пробирает до дрожи и стука зубов.

— Эй! — слышу из коридора. — Эй, куда?!

Это охрана. «Мамка», скорее всего, точно не поверила, что я иду просто в туалет.

Срываюсь с места и бегу так, что легкие горят.

Каблуки бьют по асфальту неровным, дробным ритмом, сетка на плечах рвется о шершавую стену клуба — я обдираю ее, проносясь мимо мусорных баков, и не оборачиваюсь. За спиной топот. Три пары ног. Тяжелые. Уверенные. Так не бегают за человеком, которого хотят догнать. Так бегут за добычей хищники, от которых никуда не деться.

— Стой, шваль! Куда ты денешься!

Голос «мамкиного» охранника — низкий, прокуренный, ровный. Так гонят девочек на номера. Я знаю, что меня догонят. Знаю.

Вылетаю за угол — и вижу его.

Парень. Стоит у байка, прислонившись бедром к лакированному черному баку. Косуха расстегнута, под ней простая футболка, под футболкой видны ключицы и какая-то тонкая цепочка. Курит. Поднимает на меня глаза — серые, ленивые, как у кота, которого разбудили посреди дремы.

Я не думаю. Я бросаюсь к нему.

— Спаси меня!

Когда они заканчивают с охраной, я понимаю одну вещь.

Это не дворовая драка. Это не приличные мальчики, которые просто умеют постоять за себя в спорах. Это что-то другое. Я не знаю, как обьяснить это состояние и чутье, но мне кажется, что эти двое не раз уже вот такое творят… Эти двое не просто избили троих здоровых мужиков. Эти двое сделали это так, как делают люди, которые делали это раньше…

Много раз…

Они стоят над охранниками — байкер вытирает руку о собственные джинсы, холодный парень поправляет свою футболку. Никто из них даже не вспотел. У байкера — рассечена бровь, едва-едва, тонкая полоска, из которой выступила капелька крови, и он ее небрежно стирает большим пальцем. У холодного парня — ничего не вижу.

— Подъем, — говорит он одному из охранников, который пытается встать на колени. — Скажете «мамке», что ее клиента я отпустил живым в качестве акта милосердия. В следующий раз милосердия не будет.

Тот кивает.

Они уползают к клубу.

Я стою столбом. В руке у меня — телефон. Кошелек. Ключи от байка. Я только сейчас замечаю, что вся дрожу от холода.

Байкер подходит ко мне.

— Замерзла? — спрашивает он.

Я киваю.

Он стягивает с себя косуху. Не спрашивая, надевает на меня. Косуха огромная, она пахнет кожей, дымом, бензином и чем-то еще, что я не могу определить, но что мне внезапно нравится больше всего, что я нюхала в жизни.

Он застегивает на мне шлем и улыбается.

— Не передумала отдавать долг?

Нет, но меня начинает бесить, что я всем какого-то фига должна…

— Нет, — мотаю головой.

— Хорошо, — говорит он. — Я повезу тебя, тебе надо остыть. Алекс поедет за нами.

— Алекс? — спрашиваю.

— Я Алекс. Приятно познакомиться, крош, — холодный парень смотрит на меня. — Он Марк.

Марк. Алекс.

Я так много всего хочу спросить. Откуда вы? Куда вы меня везете? Почему вы это сделали? — но не могу. Я только киваю.

— Готова? — спрашивает он.

— Я… — голос у меня скрипит. — А куда мы?..

— За город, — отвечает Алекс за него. — У нас там дом. Там безопасно. Здесь ты не можешь оставаться — «мамка» твоя сейчас побежит к крыше клуба, а у клуба крыша серьезная. Тебя найдут к утру где бы ты не была. И вероятно, ты будешь отвечать… А с нами и у нас тебя не найдут. И если дашь больше времени и сможешь нас удовлетворить, возможно, тебе не придется сюда возвращаться.

Я смотрю на него.

— Почему?

— Потому что, — отвечает он. — Слишком много вопросов.

Я молчу.

Я могла бы сейчас сказать «нет». Могла бы попросить отвезти меня домой. Могла бы вырваться, пробежать сквозь парковку, найти такси на проспекте, исчезнуть. Я молодая, я худая, я бегаю быстро.

Но я не могу.

И не потому, что они меня держат. Они меня не держат. Они просто стоят и ждут, что я решу.

А потому что я знаю: «мамка» меня действительно найдет. И тогда будет все, чего я боялась этот вечер, и скорее всего, даже хуже. И еще потому что — да, вот эта самая постыдная правда, в которой я даже самой себе боюсь признаться, — я только что увидела двоих мужчин, которые избили троих за меня…

Я не помню, когда последний раз кто-то заступался за меня.

Так что, как я и сказала, мне лучше поехать с ними, чем остаться тут…

— Ладно, — говорю я. — Поехали.

Марк ухмыляется. Садится первым на байк, заводит. Двигатель рычит — низко, утробно, и я чувствую этот звук всем телом.

— Лезь, — говорит он, не оборачиваясь.

Я перекидываю ногу через сиденье. Прижимаюсь к его спине. Не знаю, куда положить руки. На бедра ему? На талию? На бак? Кладу ладони ему на бока, поверх кожи, и он накрывает мои руки своими — на секунду, всего на секунду.

— Вокруг обними, — говорит. — Так удобнее. И не вылетишь.

Я обнимаю и прижимаюсь к нему всем телом.

Алекс ждет у своего внедорожника. Черный «Лэндровер» с тонированными стеклами. Он садится за руль. Опускает окно. Смотрит на меня.

— Не бойся, — говорит он. — С нами тебе ничего не сделают.

Я даже не киваю. Я просто смотрю.

И мне страшно — но страшно не от его слов. От самой себя.

Потому что я ему верю…

Едем долго.

Сначала по городу — мы выруливаем с парковки клуба, проносимся через дворы, выезжаем на проспект. Марк гонит быстро. Не безбашенно — он явно знает, что делает, — но быстро. На светофорах он не останавливается до последнего, виляет между машинами, я закрываю глаза и прижимаюсь к нему плотнее.

Алекс едет за нами. Я вижу его фары в зеркало шлема — он держится нескольких метрах, как охрана.

Город быстро кончается.

Мы выезжаем на трассу — широкую, освещенную желтыми фонарями. Скорость — за сотку. Ветер свистит в ушах, и я понимаю, что в первый раз в жизни сижу на байке. И в первый раз в жизни не могу понять — мне хорошо или мне страшно…

Через сорок минут мы съезжаем с трассы. Поворот направо. Узкая дорога между сосен. Лес — густой, черный, в фарах байка мелькают только стволы деревьев. Запах в резко меняется. В городе пахло выхлопом и бензином, на трассе — пылью, теперь пахнет мокрой хвоей.

Я открываю рот за шлемом. Глубоко дышу.

Дома тоже так пахло, когда я ездила к бабушке в деревню.

Дорога становится грунтовой. Байк подпрыгивает на колдобинах, и я хватаюсь за Марка еще сильнее. Он чувствует это и кладет одну руку на мою ладонь — на секунду, успокаивающе.

— Почти приехали, — говорит он через плечо.

Я киваю.

И мы действительно скоро выезжаем с чащи.

Лес расступается. Перед нами открывается сумасшедший вид на большой дом.

Эта дача совсем не выглядит так, как я ожидала. У бабушки «дача» — это шесть соток, фанерный домик, теплица. Это — другое. Это огромный дом из темного дерева и стекла, в два этажа, с террасой по всей длине фасада. Терраса смотрит на воду — я вижу ее даже в темноте, плоское, черное зеркало озера, в котором отражаются звезды.

Звезды. Я не помню, когда последний раз видела звезды.

Марк глушит двигатель у дома.

— Приехали, крошка, — говорит он, спрыгивает с байка и протягивает мне руку. — Слезай. Я тебе помогу.

Я слезаю. Колени у меня дрожат, это от вибрации байка, наверное, и я почти падаю. Марк ловит за талию. Стоит, держит. Не отпускает.

— Дыши, — говорит он тихо. — Все в порядке. Дыши.

Я дышу.

Я не понимаю, почему он со мной такой обходительный. Я не понимаю, почему он не сделал то, чего я ждала всю дорогу — не привез меня в подвал, не запер, не сказал «раздевайся»…

Алекс паркуется рядом, выходит из машины, идет к нам. Останавливается в шаге и осматривает меня.