Я застываю.

Не понимаю — почему. У нее нет ничего такого, чего я не видел много раз. Белые волосы — длинные, прямые, до поясницы. Сетка на плечах, под сеткой черный топ. Кожаная мини, едва прикрывающая все, что должно быть скрыто и одновременно показано. Каблуки. Стандарт.

Но она стоит так, будто ее сейчас будут расстреливать.

Спина прямая. Подбородок поднят. Глаза в одну точку. Я знаю этот взгляд. Я видел его раз в жизни — у пацана в детстве, на улице, к которому подходили четверо…

Загнанный.

— Что? — Марк замечает, что я смотрю. Поворачивает голову, ищет глазами. Находит. Усмехается. — О, хостес. Малиновый пиджак ее сегодня выкупил, я слышал внизу. За тридцатку.

Тридцать тысяч долларов. За ночь.

Я смотрю, как она идет к столику. Каждый шаг ей дается как через минное поле. «Мамка» хлопает ее по плечу — типа подбадривает. Толстяк лапает ее за бедро, как только она садится. Она вздрагивает. Едва заметно. И улыбается.

Что-то у меня внутри щелкает.

— Ставлю, — говорю я негромко, — что сегодня она уедет с нами. Обоими

Марк поднимает бровь. Он не ожидал. Я не выбираю женщин, которые работают. У меня правило — мне не нужны те, кто согласен за бабки спать. Слишком просто. Слишком пресно. Слишком скучно. Я хочу, чтобы было «нет», прежде чем будет «да». Иначе зачем вообще этот цирк?

— Ого, — он медленно опускает бокал. — Ты уверен?

— Ставь.

— Ставлю две, — он улыбается, и в этой улыбке проскальзывает то самое, ради чего я его и держу рядом всю жизнь. Азарт, который нас может привести в жопу. — Что уедет — это раз. И что она будет наша — это два.

Я киваю.

— Принято.

Мы смотрим вниз вместе. Молча. Толстяк наливает ей шампанское, она пьет залпом — это плохой знак, она не получает удовольствия, она пытается заглушить что-то. Он подсаживается ближе. Шепчет ей что-то на ухо. Она кивает, улыбается, тянется за бокалом. Я вижу, как у нее дрожат пальцы.

И в этот момент я уже знаю, что игра — не игра. Что Марк думает, что мы развлекаемся, а я… я не развлекаюсь…

Не помню, когда последний раз меня так разозлила чужая рука на чужой коже.

Минут через десять она встает. Идет к туалетам. Толстяк машет рукой, не оборачиваясь, — типа иди-иди. «Мамка» смотрит ей вслед, и в этом взгляде я читаю все: знает, что не сбежит, нет таких глупых; а если что — охрана у выхода.

— Подожди, — говорю я Марку и иду к выходу из ложи.

Он встает за мной, не спрашивая. Никогда не спрашивает.

Спускаемся по черной лестнице. Я не лезу в зал — я знаю эту планировку, знаю, что туалеты для девочек выходят коридором к служебному выходу. Я уверен на все сто, что она сейчас сбежит.

— Ты че, реально сейчас в это полезешь? — Марк догоняет меня в коридоре, и в его голосе впервые за вечер слышу не лень, а интерес. — Алекса Седого, который три месяца назад мне говорил, что женщины — это пройденный этап, я узнаю с трудом.

— Заткнись.

— Я-то заткнусь… Но…

Он закуривает на ходу, идет за мной к парковке для своих. Я выхожу к байку и киваю на него.

— Стой здесь. Жди ее и лови.

— А ты?

— А я в тени постою. Посмотрю, что она сделает.

Марк хмыкает, прислоняется к своему байку, как будто его ничего не касается. Я отступаю в полумрак за угол.

Жду.

Не приходится долго. Через минуту слышатся каблуки. Дверь служебного выхода открывается с грохотом, и она вылетает на улицу — растрепанная, со страхом в глазах, такая живая и такая чужая в своих кожаных тряпках, что у меня перехватывает дыхание.

Она видит Марка. Бросается к нему.

— Спаси меня!

Марк смотрит на нее своим фирменным взглядом — насмешливым, ленивым, и я уже знаю все, что он сейчас скажет. Знаю, как она ответит. Знаю, что через минуту здесь будут трое из охраны и наш малиновый герой.

Я делаю шаг из тени.

Игра началась.

Бедная девчонка еще не знает, во что только что вписалась.

Маша

Немного ранее.

Будильник в моем телефоне звонит в семь утра, и я давлю на «отложить», не открывая глаз. Через девять минут он звонит снова. Я давлю снова. И на третий раз уже встаю.

В моей съемной однушке холодно. Батарея на кухне еле теплая, в комнате — почти ледяная. Зима в этом году пришла рано, и стеклопакет, который мне торжественно установил хозяин еще в сентябре, на самом деле дешевый, китайский и со щелями. Из-под подоконника тянет так, что я сплю в носках до конкретной такой жары. В двух парах иногда.

Иду на кухню, включаю чайник. Открываю шкафчик, достаю банку растворимого кофе, который обычно пьют студенты, заключенные и нищие. Я отношусь скорее к третьей категории. Иногда мне кажется, что и ко второй тоже…

Пока чайник пыхтит, проверяю телефон.

Три сообщения.

Первое от мамы.

«Доченька, доброе утро. Не забудь, что в пятницу нужно заплатить за палату. Я просила скидку, но Лидия Михайловна сказала, что не положено. Прости меня».

У меня сжимается все внутри. Мама вечно просит прощения за то, в чем не виновата.

Второе — от моей соседки снизу, тети Светы, доброй и грустной женщины с пятью кошками.

«Машенька, у тебя на коврик опять кто-то мусор выкинул. Я убрала».

Третье — от «мамки» из клуба.

«Сегодня выходи в десять вечера, не опаздывай. Будет особенный гость, выкупил тебя на ночь, платит хорошо. Принарядись как следует».

Чайник свистит.

Я стою с телефоном в руке и смотрю на это сообщение, и в голове ровно одна мысль: я не пойду. Не хочу.

Не хочу-у.

Потом я наливаю кипяток в чашку, размешиваю в нем дешевый кофейный порошок, добавляю остатки молока из холодильника — оно почти кончилось, но я растягиваю на завтра. Сажусь у окна, кутаюсь в плед, который пах мамой когда-то, в детстве.

И понимаю, что пойду.

Потому что в пятницу нужно заплатить за палату. Потому что мама лежит в седьмой городской и есть слово “надо”. Потому что больше у меня никого нет. Потому что у меня в кошельке — последние две тысячи, а до зарплаты в клубе еще неделя.

И потому что «выкуп на ночь» — это много. Это очень много. Это, может, и есть та сумма, которая закроет долг по палате на месяц вперед…

Я ненавижу себя за то, что так считаю. И что вообще там работаю.

Кофе горький. Сахар закончился еще во вторник. Я смотрю в окно, на двор, где какой-то мужик с собакой курит у подъезда, и думаю о том, как меня сюда занесло.

Год назад я жила в небольшом городке.

В небольшой, но трехкомнатной квартире, где мама и отчим, и я в маленькой комнате с балконом. Плюшевый медведь на кровати, которого я любила обнимать и пыталась не слушать, что происходит снаружи. Постер группы «Король и шут» над столом — наследие моих пятнадцати лет, когда я искала себя и свой стиль.

Я только окончила первый курс — заочка, экономический. Работала продавщицей в книжном на полставки. Жизнь была не сказка, но в ней не было ничего страшного…

Страшное началось, когда отчим вернулся из своей очередной командировки и сказал, что бросает работу. Будет жить «как сам хочет». Мама плакала на кухне ночью, я слышала через стену.

Через неделю он начал пить.

Через месяц — бить маму.

Я пыталась вмешиваться. Он один раз ударил меня в челюсть так, что я отлетела к стене и три дня не могла нормально открывать рот. Мама стояла в дверях и плакала, и я в эту минуту поняла, что она его не выгонит. Никогда. Что она боится остаться одна больше, чем боится его.

Я ушла через две недели после этого. Ночью. Собрала рюкзак, взяла все свои сбережения с подработок — двенадцать тысяч примерно, — и уехала на ночном автобусе в столицу. Маме оставила записку:

«Я тебя люблю. Я вернусь, когда смогу тебя забрать»

Прошло полтора года.

Я не вернулась. Я не смогла. Сначала была общага у дальней маминой подруги, потом съем с тремя девочками на окраине, и вот теперь я живу одна. Я работала кем могла и что находила — в кофейне, в магазине, в курьерской службе. Везде платили мало, и никогда не хватало. А потом маме поставили диагноз…