Я тогда впервые подумала, что все же есть работа, на которой платят сразу и много.

Подруга со старой работы свела с «мамкой» в клубе. Та тогда оглядела меня и сказала:

— Симпатичная. С волосами что сделаем… покрасим в белый. Белый ей пойдет, такие сейчас в моде. И каблуки. И сетку. Будешь хостом, никто заставлять тебя не будет… Надо сидеть, улыбаться, пить шампанское.

Поначалу так и было. Месяца два. Я честно работала — сидела с клиентами, поддерживала разговор, иногда танцевала на сцене. Платили нормально. Я смогла оплатить маме первый курс лечения.

Потом начались «особые гости».

Сначала отказывалась. «Мамка» хмурилась, но не давила. Потом давить начали те самые «особые гости» — недовольно жаловались, не выбирали меня в следующий раз, и моя зарплата таяла. Потом «мамка», зная мою ситуацию, начала давить на меня и я стала периодически слышать:

Девочка, ты хочешь, чтобы мать в больнице сдохла? Соглашайся хотя бы иногда.

Я согласилась. Один раз. Два. Три.

Каждый раз я плакала в душе после и думала, что больше не буду. Каждый следующий раз шла снова…

И вот снова сегодня выкуп на ночь. С очередным неизвестным мужиком, которого я даже в глаза не видела…

Допиваю кофе. Теплая чашка обжигает ладони — это сейчас почти приятно, потому что в квартире уже совсем холодно, не помогают даже носки и плед.

Открываю шкаф. Вынимаю свою «рабочую» форму — черный топ, кожаная мини, сетка, ботфорты. Чулки в сетку отдельно. Все это лежит на отдельной полке, как чужая кожа, в которую я влезаю по вечерам и которую сдираю с себя по ночам, до красных полос на бедрах от резинок…

Сегодня — особенно стараюсь, чтобы клиент заплатил бабки. Мама учила, что женщина должна одеваться красиво. Я надеюсь, она никогда не узнает, что я надеваю это и почему.

Иду в ванную. Душ — три минуты, чтобы не переплатить за горячую воду. Зеркало запотело, и я вытираю его ладонью. Смотрю на себя, и я себя не узнаю.

После мне предстоит еще поработать официанткой в кофейне, прежде чем я пойду на каторгу…

Маша

В клуб я прихожу в восемь вечера. На смену меня заводит «мамка» — Алла Викторовна, дама за пятьдесят, с лицом, на котором косметики немеренно. Она дергает меня за рукав в гримерку и оглядывает с ног до головы.

— Хорошо. Только губы перекрась в красный цвет. Сегодня он любит яркое.

— Кто он? — спрашиваю.

— Не твоего ума дело, — отрезает она. — Делай, что говорят, улыбайся, и тебе повезет. Деньги получишь завтра утром, как договаривались.

— Алла Викторовна… — начинаю я, и голос дрожит, — а если я… если он будет хотеть…

— Будет.

Она говорит это спокойно. Как сообщают прогноз погоды.

— Я не…

— Маша. — Она кладет мне руку на плечо, и ее золотые перстни больно впиваются в мою ключицу. — Ты уже большая девочка. Ты сама согласилась. Скажи мне честно: мать тебе нужна жива?

Я киваю. Молча.

— Тогда иди, перекрась. И не строй из себя девочку. На тебе, между прочим, такой клиент, к которому других девочек, тех что постарше, я бы за такие деньги не пустила. Цени.

Она выходит. Я сижу перед зеркалом. Беру помаду. Рука трясется, и красный заходит за контур, мажется по подбородку. Я стираю салфеткой, размазываю по щеке — это уже не помада, это похоже на кровь. Снова стираю. Снова крашу. С четвертой попытки получается ровно.

Девочки в гримерке смотрят на меня и молчат. Они знают. Все знают. Лена, моя соседка по столику у зеркала, — она работает здесь уже два года, у нее трое детей в каком-то городке и муж-инвалид, — поджимает губы и шепчет, не глядя на меня:

— Маш. Просто закрой глаза и думай о маме. Я так делаю…

— Спасибо, — шепчу. — Я попробую.

Я не пробую. Я этого не сделаю.

Но я еще не знаю, как мне сбежать…

В девять начинается смена. До десяти я работаю в общем зале — сижу с тремя веселыми мужиками, которые отмечают сделку, наливают шампанское и громко рассказывают анекдоты. Они хорошие, в общем-то. Один — Сережа, кажется — даже заметил, что я ничего не ем, и заказал мне отдельно фрукты. Я грызу виноград и улыбаюсь, и мне почти спокойно, и я думаю: может, как-нибудь и рассосется. Может, тот гость не придет. Может, он передумает…

В десять «мамка» зовет меня.

Я встаю, прощаюсь с этими гостями — Сережа целует мне руку, и в его пьяных глазах какая-то ласковость, и я почти-почти готова попросить его меня отсюда увести, — и иду за «мамкой»…

В дальний угол зала. Там стоит столик, который я знаю — VIP-угол, бутылка «Хеннесси» за двести тысяч, два стула из кожи. И на одном из стульев сидит он.

Малиновый пиджак. Лет пятидесяти. Лицо красное, лоснящееся, маленькие глазки тонут в щеках, на пальцах перстни — на каждом, без исключения. Он смотрит на меня, и у меня по позвоночнику ползет холод.

— Прелесть! — он распахивает руки, и весь жир под его подбородком трясется. — Алла, ну ты молодец, я просил же — белую и худенькую. Иди, садись, малышка.

«Малышка» он произносит с присвистом. Я натянуто улыбаюсь, и сажусь. Не рядом с ним сперва. Напротив. Он хмурится.

— Что ты там села? Давай ко мне.

«Мамка» делает мне страшные глаза. Я встаю и пересаживаюсь к нему. Он тут же кладет ладонь мне на колено. Большую, потную, с золотыми кольцами. Колено я инстинктивно сжимаю — мышцы каменеют, я даже не управляю этим.

— Расслабься, маленькая, — он берет бокал, наливает мне сам. — Сегодня будет хороший вечер. Тебе понравится.

Бокал шампанского я выпиваю залпом. Не от жажды. От желания умереть на месте.

Он наливает второй. Я пью.

— Меня Геннадий зовут, — представляется он, все еще держа ладонь на моем колене и медленно, незаметно, продвигая ее выше. — А ты Мариночка, верно?

— Маша, — поправляю я.

— Маша-Мариночка, какая разница, — он смеется, и его дыхание смердит как от помойки. — Знаешь, я в этот клуб приезжаю раз в полгода. Из другого городка. Алла мне всегда лучших подбирает. Но ты — ты особенная, я тебя сразу заприметил, как картинку увидел.

— Картинку?

— У них портфолио есть, малыш. Девочек.

Меня сейчас стошнит. Прямо сюда, в бокал «Хеннесси», который стоит дороже моей чертовой годовой аренды квартиры…

Я улыбаюсь.

— Спасибо.

— Не за что, не за что, — он подается ближе, лапает меня за бедро, поднимается еще выше, под край кожаной мини. — Ты знаешь, какие у меня планы на ночь, малышка?

Я молча мотаю головой.

— А я тебе расскажу. — Он наклоняется к моему уху, дышит туда, и я чувствую, как меня сейчас вырвет, по-настоящему. Что же он сегодня ел, что так пахнет, господи… — Сначала мы тут с тобой выпьем. Потом поедем в люкс, я снял шикарный номер в гостишке. Там у нас будет ванна. Потом шикарное ложе. Я люблю это все медленно, понимаешь? Я плачу не за быстро. Я плачу за всю ночь. Ты будешь делать все, что я скажу. Если хорошо себя поведешь, утром получишь подарок — я тебе там в номере приготовил коробочку. Сережки. Бриллиантовые. Хочешь сережки, малышка?..

Меня бросает в холодный пот. Я улыбаюсь — губы дрожат, но улыбаюсь.

— Хочу, — шепчу.

— Умница.

Он целует меня в шею. Мокро. Долго. Я смотрю в потолок, на крутящийся диско-шар, и считаю до десяти. И до двадцати. И до тридцати. И где-то на сорока меня осеняет: я не смогу. Не смогу…

Я не пойду с ним.

Лучше под автобус. Лучше пусть убьют меня…

— Я в туалет, — шепчу. — Извините, одну минутку.

— Иди, — он шлепает меня по бедру. — Только быстро. Я заскучаю.

Я встаю и медленно и ровно, иду мимо «мамки», которая провожает меня глазами; мимо девочек у бара; мимо тех мужичков, и Сережа машет мне рукой, а я не оборачиваюсь.

В коридоре поворачиваю к туалету. Я знаю этот коридор. В конце его служебная дверь. Туда ходят на перекур с кухни повара и некоторые офики…

Дверь скрипит — старая, тяжелая, металлическая. На нее клеили объявление «не выходить без разрешения». Просовываю плечо. Толкаю.