Потом они меняют положение. Марк ложится на спину и притягивает меня сверху. Я сажусь на него, чувствуя, как он медленно, но глубоко входит в меня. Я выдыхаю длинный стон и закрываю глаза. Его руки крепко держат меня за бедра, задавая медленный, но мощный ритм.

Алекс встает на колени рядом, поворачивает мое лицо к себе и входит в мой рот — горячо, глубоко, но осторожно. Я принимаю его, чувствуя себя полностью заполненной ими обоими. Они двигаются в одном ритме: Марк толкается в меня снизу сильными, глубокими движениями, а Алекс — в мой рот, перебирая пальцами мои волосы.

— Смотри на меня, — требует Алекс низким голосом.

Я поднимаю на него глаза, полные слез удовольствия. Это сводит его с ума. Он начинает двигаться чуть быстрее, глубже, но все еще контролируя себя…

Марк подо мной рычит, сжимая мои бедра сильнее, ускоряясь. Жар камина, их тела, их стоны — все смешивается. Я уже не понимаю, где чьи руки, чей жар. Я просто растворяюсь между ними…

Первой кончаю я резко и сильно — дрожа всем телом, почти крича от удовольствия. Марк следует за мной почти сразу, врываясь в меня последними глубокими толчками и глухо рыча. Алекс отстраняется, давая мне выдохнуть, а потом переворачивает меня на спину и входит сам — резко, страстно, будто ждал этой минуты всю ночь.

Он берет меня жестче, чем Марк, глядя прямо в глаза и сжав пальцы в волосах, чтобы не отводила взгляд. Марк ложится рядом, целует мою грудь, шею, губы, пока Алекс доводит меня до второй, еще более сильной волны…

Я кончаю снова, уже почти без сил, выгибаясь под ним и повторяя их имена, как молитву.

Они оба ложатся рядом прямо на ковер, обнимая меня с двух сторон. Горячие, тяжелые, дышащие. Огонь в камине тихо потрескивает, освещая наши сплетенные тела…

Утром я просыпаюсь одна. Их рядом нет. На моей подушке — записка от Марка

«Самый вкусный кофе для сладкой малышки, не скучай, я в магазин)»

И пододвинутая ко мне кружка кофе, еще теплая — видно, от Алекса, без записки.

Я лежу в постели. Долго.

Сегодня — четвертый день. Завтра — пятый… Послезавтра — я, скорее всего, уеду.

Я встаю. Натягиваю халат. Спускаюсь.

На кухне — пусто. Алекс, наверное, на террасе или в саду. Я слышу, как недалеко тарахтит байк Марка, видимо, он возвращается.

Я выхожу на террасу — босиком, в халате. Холодно. Очень.

И слышу — голоса.

Марк уже припарковал байк. Стоит с Алексом за углом дома, у крыльца. Они меня не видят. И я их вижу только в профиль.

Я хочу подойти ближе, но застываю.

— …Слышал, что ее ищут? — это Марк.

— Слышал.

— «Мамка» в клубе шум подняла. Клиент тот тоже не успокоился. Геннадий, оказывается, не такой уж и Геннадий — он на перефирии Геннадий, а в городе — Аркадий Михайлович Слободский, и у него есть связи. Серьезные.

— Охренеть…

— Алекс, я к чему. До пятницы тут ее держать нельзя. Они уже идут по ее следу.

— Я знаю.

— И?..

Алекс молчит.

— Что — и? — снова спрашивает Марк.

— Решим. До пятницы ее не должно быть и в городе тоже…

— И что делать?

— Пока пусть будет тут…

Я делаю шаг назад. Тихо. Очень тихо. И возвращаюсь в дом.

Сажусь на ступеньку.

Слышу свои собственные мысли и они меня оглушают.

Они меня отвезут. Завтра. Они меня — отвезут…

Я не знаю, чего я ждала. Я знала это с первого дня. Они мне говорили. И я знала что все это не навсегда, конечно, знала.

Реальность обливает тебя ушатом холодной воды тогда, когда ты этого не ждешь. Когда ты счастлив.

Но я думала, что я успею — приготовиться. Что я успею к этому привыкнуть. А я не успела.

Я не успела.

Завтракаем втроем. Они веселятся — Марк рассказывает что-то про мужика в поселке, который продает молоко. Я улыбаюсь. Натянуто.

Алекс это видит.

— Маш. Ты в порядке?

— В порядке.

— Точно?

— Точно.

Он молчит.

Марк, конечно, ничего не замечает. Или замечает — и решает, что не будет меня спрашивать.

После завтрака я говорю, что пойду к озеру. Одна. Они меня отпускают — конечно, отпускают, я же не пленница…

Я надеваю курточку. И иду.

И на берегу, у воды, наконец разрешаю себе поплакать.

Я не плачу красиво — я не киношная героиня. Я плачу некрасиво, с распухшим носом, шмыгая, я даже не вытираю — пускай течет, у воды все равно никого нет.

Звонит телефон. Мама.

— Доченька. Алло.

— Мам, — я делаю голос ровным. — Привет.

— Маш. Тебе чего грустно?

— Не грустно. Холодно у нас просто…

— У нас тут тоже холодно. Доченька, ты заплатила за палату?

— Не успела еще, — вру. — Завтра заплачу. Еще есть время.

— Хорошо. Я просто спросить.

— Мам.

— А?

— Я тебя люблю.

— Что случилось?

— Ничего. Просто.

Молчание в трубке. Долгое.

— Доченька. Ты же знаешь, что ты можешь мне все сказать.

Я смеюсь — сквозь слезы. Нет, я не могу этого рассказать…

— Знаю, мам. Знаю.

— И я тебя люблю.

Я кладу трубку.

И — слышу шаги за спиной.

Алекс.

Подходит. Садится рядом. В тонкой рубашке, без куртки.

Молчит какое-то время.

— Ты слышала?.. — шепчет.

— Что?

— То, что мы с Марком…

Он не заканчивает и замолкает на немного.

— Слышала, как мы говорили?

— Слышала.

— Извини.

— За что?

— Что ты узнала так.

— А когда вы хотели сказать?

— Завтра.

Я киваю.

— Спасибо за честность.

— Маш.

— Что?

— Я не хочу тебя отдавать.

Я поворачиваю голову. Смотрю на него.

— Что?

— Я не хочу тебя отдавать им, — он смотрит на воду. — Я никогда раньше так не говорил. Никому. Но я говорю это тебе. Я не хочу…

— Так не отдавай.

— Они тебя найдут все равно. Если ты будешь со мной — тебя могут использовать как рычаг против меня. Это для тебя еще опаснее, чем для меня. То же могу сказать и о Марке… Поэтому я отвезу тебя. Заплачу столько, сколько тебе нужно будет на ближайшие месяцы. И ты будешь в безопасности. Они потеряют твой след, потому что у меня есть способы это устроить…

Я смотрю на него.

— Алекс…

— Не говори ничего. — Он берет мою ладонь. — Я просто хочу, чтобы ты знала наши планы до конца, а не не дослушав, пошла думать, что мы хотим тебя сдать…

Целый день мы притворяемся, что ничего не случилось.

Утром Марк вкатывается с байком на территорию, орет «кто хочет покататься?», и я выхожу к нему. Мы едем — по лесным дорожкам, через сосны. Он показывает мне заброшенную церковь — деревянную, без купола, в которую солнце светит сквозь дыры в крыше прямо на алтарь. Останавливаемся. Заходим. Я разглядываю стены — на них еще видны куски росписи, мутно, через слои сырости и времени.

— Я сюда люблю заезжать, — Марк говорит тихо. — Тут спокойно. Знаешь, мой брат тут лежит. Не в этой церкви, на кладбище за деревней. Я к нему часто приезжаю.

— Брат?

— Старший. Илья. Разбился — мне семнадцать было, ему двадцать пять. На мотоцикле. После него я первое время не садился на мот. Потом сел — потому что понял, что бояться того, на чем он умер, — это его обижать…

— Он какой был?

— Лучше меня, — Марк улыбается. — Намного. Спокойный. Тихий. Если б он был жив, я бы был совсем другой, наверное.

— А какой ты сейчас — плохой?

— Я нормальный. Но я это я. А он был для меня кем-то… Кем-то, кого сейчас заменил Ал.

Я обнимаю его. Без причины. Просто стою и обнимаю — посреди этой заброшенной церкви, в тонкой куртке, в его старом шлеме, с капельками в волосах, потому что по дороге сюда пошел легкий дождь…

Он обнимает в ответ.

Долго.

К вечеру Алекс готовит ужин. Сам, без помощи. Я предлагаю — он отказывается.

Сидим с Марком в гостиной. Я на полу, у камина. Марк на диване. Слушает что-то в наушниках, перелистывая телефон. Иногда улыбается.