— Идем в дом, — говорит. — Холодно сегодня…

Внутри пахнет деревом.

Таким, какое можно встретить в дорогих банях и в дорогих библиотеках, и еще в дорогих интерьерных журналах, которые я листала в редких походах к стоматологу в юности. Я никогда не думала, что дом может так пахнуть. У меня в съемной однушке пахнет соседской рыбой и моими собственными духами, и иногда еще чем-то, что готовят соседи, ибо вытяжки в панельке — удовольствие из ряда невозможного…

Я стою у двери и не решаясь шагнуть дальше. На мне грязные ботфорты на каблуке, и на них столько пыли и грязи, что я их в собственной квартире не шла бы дальше. Но парни проходят спокойно, скидывая ботинки как попало. Я наглеть так же просто боюсь.

— Снимай ботинки, — Марк проходит мимо меня в кухню, на ходу стаскивая толстовку со своих плеч и кидая ее на спинку стула. — И сетку эту тоже снимай к чертям. У тебя там, поди, плечи в крови от стенки.

Я смотрю на свои плечи. Действительно кожа красная.

— А где… — начинаю.

— Ванная справа от лестницы, — отвечает Алекс, не оборачиваясь. Он у окна, отодвигает штору, смотрит в темноту озера. — Полотенца в шкафу. Халат на крючке. Не потеряешься, не волнуйся. Горячая вода тоже есть.

Я киваю и иду, все же скинув ботинки, ставлю их носок к носку, как учила мама. Иду на негнущихся ногах, потому что мне все-таки страшно. Я в чужом доме. С двумя мужиками, про которых я знаю только то, что они умеют бить и хорошо водить.

А еще я знаю, что они очень красивые… И это меня расстраивает, потому что… Потому что мне нравится идея остаться с ними на ночь, толком их не зная.

В ванной я закрываюсь на щеколду. Сразу. Это первое, что я делаю, в принципе.

Ванная огромная. Стены в плитке цвета мокрого асфальта, тропический душ в потолке, ванна — отдельная и огромная. На стеклянной полочке — несколько флакончиков, мужских. Гель для душа, шампунь. Я открываю один, нюхаю — пахнет деревом и чем-то цитрусовым.

Это Алекса. Я почему-то сразу это понимаю.

Я смотрю на себя в зеркало над раковиной.

Девочка, на которую я смотрю, не имеет к Маше из провинции никакого отношения. Тушь размазалась тонкими черными ручейками. На щеке — красное пятно от помады, я даже не помню, где это размазалось. На шее — четыре или пять синяков, мелких, овальных — это от пальцев толстяка в малиновом пиджаке еще из клуба, но я не сразу понимаю, откуда это. Мозг работает плохо Сетка на плече разодрана в клочья, через нее видны царапины — длинные, неглубокие…

Я раздеваюсь.

Стягиваю кожаную мини. Топ. Сетку рву на себе сама — больно, потому что она зацепилась за царапины, и я вскрикиваю, и тут же закрываю себе рот ладонью.

В дверь тут же стучат.

— Ты в порядке? — Алекс.

— Да, — отвечаю. — Просто… сеточка. Зацепилась.

— Понятно. Если что — зови.

— Спасибо, все нормально!

Слышу, как он уходит и вздыхаю.

Я залезаю под душ. Включаю горячую, и она меня обжигает, почти до боли. Стою и смотрю, как вода стекает с меня — серая, потом розовая, потом просто прозрачная. Смываю с лица все, тушь, помаду, тональный, пудру. И под этим всем оказывается мое собственное лицо.

Бледное, замерзшее, с покрасневшим носом.

Я сажусь на дно ванной и начинаю плакать.

Без звука. Просто текут слезы, и я их не вытираю, потому что какая разница — все равно вода сейчас все смоет…

Я не знаю, сколько я так сижу. Может, десять минут. Может, двадцать.

Я выхожу из ванной в чужом халате — белом, махровом, мужском, длинным мне почти до щиколоток. Я завязала его на два узла, чтобы не распахивался. Волосы я не вытерла полотенцем, просто отжала, и они мокрыми прядями ложатся мне на спину под халатом.

На кухне горит мягкий свет. Пахнет жареным луком и чем-то еще — мясо? Я не верю своему носу. Это какой-то сон…

Алекс стоит у плиты — в черной футболке и серых домашних брюках. Он сменил одежду, пока меня не было и, вероятно тут есть еще одна ванная, потому что у него мокрые волосы. Помешивает что-то деревянной ложкой. Голова склонена, профиль четкий — у него правда красивое лицо.

Слишком красивое для обычного мужчины.

Марк сидит на барном стуле у острова, открывает бутылку вина. Тоже переоделся — в простую серую толстовку и спортивные штаны. И тоже с влажными волосами. Без косухи и без байкерского имиджа он выглядит проще, моложе, даже теплее.

Они оба поднимают головы, когда я вхожу.

— Какая ты тут красивая в моем халате, — Марк хмыкает. — Я бы себе тебя оставил.

— Это не твой халат, — Алекс не отрывается от сковородки. — Мой.

— Ну тем более, — Марк подмигивает мне. — Иди сюда, крошка. Будем кормить тебя.

Я иду. Сажусь на стул через один от него. Ноги поджимаю под себя — мне почему-то хочется свернуться комочком.

— Что у нас на ужин? Огласи весь список, шеф, — спрашивает Марк.

— Паста с тем, что нашлось в холодильнике, — Алекс накладывает в тарелку. — Что нашлось — это луковица, бекон, сливки и сыр. Так что почти карбонара.

— Уважаю, — Марк ставит передо мной бокал с вином. — Пей. Тебе надо.

— Я не хочу…

— Тебе. Надо, — он подвигает бокал ближе. — После такого вечера всем нам надо…

Я отпиваю. Маленький глоток. Красное вино — теплое, мягкое, с привкусом чего-то ягодного. Я не разбираюсь в винах, но это — точно лучше всего того вина, что я пила в жизни.

Алекс ставит передо мной тарелку. Паста — горячая, толстые ленты с белым соусом, посыпано тертым сыром, перцем. Алекс наливает мне еще воды в стакан и ставит рядом.

— Ешь, — говорит. — Тебе надо поесть… Отдохнуть… Выспаться.

Я смотрю в тарелку. И понимаю, что не помню, когда я в последний раз ела за столом. С тарелки. С вилки. С салфеткой.

Не спеша на очередную подработку.

Беру вилку. Накручиваю пасту. Кладу в рот.

И реву.

Опять…

Только в этот раз — не молча. Я плачу с открытым ртом, не пережевывая, с пастой во рту, потому что вкусно так, что я не могу не плакать.

Марк замирает с бокалом у губ.

— Эй, — он осторожно. — Ты че?

Алекс подходит ко мне сзади. Не обнимает. Просто кладет ладонь мне между лопаток — широкую, теплую. Не двигается вообще. Просто держит горячую ладонь на спине.

— Поешь, — говорит он негромко. — Потом все расскажешь. Или ничего не расскажешь. Как захочешь. Никто тебя не будет дергать.

Я киваю головой, с пастой во рту, с слезами по щекам.

И ем.

Они молчат, пока я ем. Марк наливает мне еще вина — я не возражаю. Алекс подкладывает мне добавки — половинку порции. Я съедаю и это. Они тоже кушают, но не так эпично, конечно, как я.

Когда я доедаю, я понимаю, что сыта до невозможности.

— Спасибо, — говорю я. Голос у меня резко сел.

— На здоровье, — Алекс забирает у меня тарелку.

Я смотрю на них обоих — на Марка, который сидит рядом, лениво катает в пальцах бокал, и на Алекса, который у мойки полощет сковородку. И задаю вопрос, который не могу не задать.

— Когда вы меня?.. Ну…

Они оба замирают. Марк — медленно ставит бокал. Алекс — поворачивает голову.

— Что? — переспрашивает Марк.

— Когда вы меня… — я не могу выговорить это слово. Я отвожу взгляд. — Я знаю, что я вам должна. Просто скажите, сколько мне нужно с вами… Ну… Я… я просто хочу знать. Чтоб не ждать.

В кухне становится тихо. Очень тихо.

Марк опускает голову. Я не вижу его лица. Только слышу — он выдыхает, длинно, через нос.

Алекс вытирает руки полотенцем. Вешает полотенце на крючок. Подходит ко мне. Садится на стул рядом — не вплотную, на расстоянии. Смотрит мне в глаза.

— Послушай меня, — говорит он, и голос у него такой ровный, что мне становится не по себе. — Сейчас я скажу один раз. Запомни. Мы не насильники. Если между нами что-то будет — это будет потому, что ты сама захочешь. И если не захочешь — мы тебя отвезем, куда скажешь, и больше ты нас не увидишь. Это понятно?